• На Рудничной — сорок семь дворов. Самая длинная улица в поселке. Одним концом упирается в шахту-65, другим — в шахту-66. Потому и Рудничная (раньше угольные шахты тоже рудниками называли).

    Жил на этой улице Филька Лях. Но о том, что он Филька Лях, знали, наверное, только домком да паспортный стол, для остальных был он — Филёк-Газок. Маленький, жилистый. Глаза черные как уголь, а голова — белая как снег. Что у кого ни случится, с кем какая оказия ни приключится, тому один совет: «Иди к Газку». Потому как знали — выручит: рублем ли, краюхой, гвоздем, лекарством, просто словом добрым.

    На Рудничной, считай, все шахтеры: забойщики, крепильщики, лесогоны, стволовые… Но Г азок уголь не долбит, на лес­ном складе стойками — теми, что на крепь в шахту идут — ворочает. Потому от Газка всегда лесом пахнет — сосновым или березовым… Никто Фильха-Газка не попрекает, что в шахту не пошел, хотя рук сильных и там в обрез. Понимают люди, потому как помнят…

    Пришли на рудник немцы — шахты все водой залиты, заброшены, а значит, загазованы. Поймали гады Фильку — мал тогда он был, одиннадцатый шел пареньку,— привязали к веревке и в ствол 65-й спустили. Забился малец, задергался. Филькой, сволочи, глубину газов замеряли… На следующий день потащили фашисты паренька к стволу 66-й. И то же самое, что и на 65-й, затеяли… Уходит веревка все глубже и глубже, а дерганий никаких. «Вас ист дас?!» — пялят свои зеньки на веревку и ствол фрицы, а она ползет себе вниз и ползет. Фашисты забеспокоились. Не о Филь- ке, конечно. Дернули раз, другой — все как есть натурально: навесу их «газомер». «Нах обен!» — кричит очкастый офицер остолбеневшим солдатам,— наверх, значит, приказывает. Потащили наверх, аж упрели.

    Ба-а!.. Вместо Фйльки к носам их смердячим громадная глыба породы выперла. Тут офицер как начал орать и махать руками, что не приведи господи! Выхватил из кобуры пистолет — и давай в ствол наобум палить, а солдатня — из автоматов. Троек, грохот да глухие всплески воды застойной. А потом, поостыв, фонариками вниз светили, обшаривали все выбоины да выступы в стволе. Как в воду ту самую канул малец. Пропал. А куда? Ведь отыскал же, бестия, глыбу. И себя отвязал, и глыбу ловко пристроил. Где, как, когда? Совсем ошалели фашисты, овчарку к стволу привели. А та — что? Повертелась, похлопотала у ствола, оку льнул а раз-другой — и все дела. Но не был бы немец немцем, ежели б дела до конца не доводил. Привезли щупловатого белолицего солдатика, натянули на его лисью физиономию противогаз, всучили карманный фонарик, на шею автомат нацепили. Обвязали дошлого веревкой той самой и потихоньку-помаленьку стали в ствол спускать. И опять — ровно скользит вниз веревка, слегка покачивается, пружинясь. Все глубже, глубже уходит. И вдруг — бултых! Только эхо оттуда. И веревка легкая такая, вялая. Остолбенели фрицы, вроде как опешили. Офицер очкастый только зубами заскрежетал. Вытащили веревку, а конец ее, точно из-под резака острого вышел. Ясное дело: обрез. Что тут сталось с фашистами, описать невозможно… Одно облегчение вроде нашли: промеж солдат выяснилось, что Ганс — то есть солдатик тот бледнолицый — плавать не обучен был. Тогда прикатили лебедку и уже на стальном тросу опустили в ствол двух фрицев покрепче. Долгонько те возились в стволе, наконец подали знак — тащить их обратно. Вылезли, как дьяволы, черные и мокрые, а результатов никаких. «Дункель. Вассер… Хёле…» — шепчут. Темно, вода, словом, ад сущий,— по-ихнему.

    Три дня и три ночи отсиживался Филька Лях в сыром и мрачном закутке своем, на верхней выработке, а на четвертую ночь через старый заброшенный шурф, пробитый еще задолго до войны, вылез далеко в степи наверх и низинами да оврагами до своих добрался. Спустили его фашисты под землю черного, как сам уголек донецкий, а вышел он оттуда белый, как метель в степи.

    От той поры стал Филька Лях Фильком-Газком. Все сорок семь дворов на Рудничной таким и знают его.

    Анатолий КРАВЧЕНКО
    Из рассказов поселкового жителя

    Источник

  • Нестор Иванович Махно немало воевал на территории бывшей Украины и на Донбассе. Но запомнился он не только как политик, анархист и революционер, но и как лирический герой и даже поэт.

    Нестор Иванович не был красавцем — пишет Андрей Кривцун. Невысок, узкоплеч, «с каким-то плоским, немножко обезьяньим лицом» (характеристика одного из современников). И всё же сердечные битвы Махно были не менее драматичны, чем его сражения в степях Украины.

    Вскоре после возвращения из Бутырки он женился на землячке Анастасии Васецкой, с которой познакомился накануне своего ареста. Они писали друг друга письма, Настя называла Нестора «солнышком». Когда поженились, варила любимому борщ на петушином мясе (как врач советовал), родила сына, который, впрочем, умер во младенчестве. Пару разлучила гражданская война. Во время наступления австро-немецких оккупантов и войск Центральной Рады Настя эвакуировалась в Саратов. Там до неё дошёл слух, что Нестор погиб. Она вновь вышла замуж. Свидеться им уже не судилось.

    Потом у атамана был бурный роман с Марусей Никифоровой, женой польского анархиста Бжостека. Как и Махно, она получила 20 лет каторги за убийство урядника, но бежала из тюрьмы, сумела эмигрировать в Париж, вернулась после революции, чтобы сгинуть в пламени гражданской войны.

    — Эту рыжеволосую красотку, которая любила ходить в кожаной куртке и с нагайкой, Нестор считал соратницей по борьбе, восхищался её преданностью идее анархии. Именно от Маруси он услышал слова, которых жаждал, но которых ему не говорила Настя: «Ты не такой, как все мы. На тебе печать Бога!» — уверял режиссёр Владимир Савельев, дядя которого был махновцем. — По приказу Троцкого Марусю вместе с её законным мужем повесили в Таганроге — в поле, на столбе. Похоронив их, Нестор поставил крест над могилой. Но мстить за бывших соратников не стал…

    Наибольшую известность снискала последняя жена атамана — Агафья Андреевна Кузьменко, которая взяла после свадьбы с Махно имя Галина. Эта учительница — «красивая брюнетка, с очаровательными тёмными глазами и свежим, хоть и смуглым цветом лица» — ходила с мужем в атаки, строчила из пулемёта, перевязывала раны, казнила и миловала проштрафившихся бойцов его армии. «Матушка Галина» — величали её махновцы. И любили, как и батьку — «до безтями».

    Вместе с Нестором Галина сполна хлебнула «прелести» эмиграции: тифозные вшивые бараки в румынском лагере для беженцев; польские застенки, где Кузьменко родила единственного ребёнка — дочь Елену; неприветливый Париж.

    — Ради того, чтобы поддержать угасающие силы атамана, она вынуждена была работать без отдыха, — уверяет Савельев. — Галина была прачкой, чернорабочей в швейной мастерской… Сама перебивалась с хлеба на воду, чтобы покупать лекарства тяжело больному мужу.

    Превращение дерзкого вожака в тихого домоседа, который занимался плетением тапочек из разноцветных веревок, был киномехаником, писал книги, убило любовь Галины. В 1927-м она развелась с Нестором, но поддерживала с ним дружеские отношения вплоть до смерти Махно в июле 1934 года. Батька, которого не взяли ни белая, ни красная пуля, сгинул в 45 лет от костного туберкулёза. Тело было кремировано, а урна с прахом замурована в стене колумбария кладбища Пер-Лашез, в ячейке под номером 6685. На последнем приюте атамана выбит неверный год рождения — 1889-й. Но почему-то никто этого до сих пор не исправил.

    Галину с дочерью ждали принудительные работы в Германии, репрессии в СССР. Последняя жена атамана пережила его на 44 года и умерла в Казахстане, где отбывала ссылку.

    Стихи Махно сильно напоминают лихие песни анархической вольницы и степного разгона, в общем, всего, что он так любил в этой жизни.

    КОНИ ВЕРСТЫ РВУТ НАМЕТОМ…

    Кони версты рвут наметом,
    Нам свобода дорога,
    Через прорезь пулемета
    Я ищу в пыли врага.

    Застрочу огнем кинжальным,
    Как поближе подпущу.
    Ничего в бою не жаль мне,
    Ни о чем я не грущу.

    Только радуюсь убойной
    Силе моего дружка.
    Видеть я могу спокойно
    Только мертвого врага.

    У меня одна забота,
    Нет важней ее забот…
    Кони версты рвут наметом,
    Косит белых пулемет.

    ОТВЕТ БОЛЬШЕВИКУ ДЫБЕНКО

    Большевику не веря,
    Кричали все в одно:
    «Не ври как сивый мерин,
    Мы все идем к Махно!»

    ПРОКЛИНАЙТЕ МЕНЯ, ПРОКЛИНАЙТЕ…
    Песня

    Проклинайте меня, проклинайте,
    Если я вам хоть слово солгал,
    Вспоминайте меня, вспоминайте,
    Я за правду, за вас воевал.

    За тебя, угнетенное братство,
    За обманутый властью народ.
    Ненавидел я чванство и барство,
    Был со мной заодно пулемет.

    И тачанка, летящая пулей,
    Сабли блеск ошалелый подвысь.
    Почему ж от меня отвернулись
    Вы, кому я отдал свою жизнь?

    В моей песни не слова упрека,
    Я не смею народ упрекать.
    От чего же мне так одиноко,
    Не могу рассказать и понять.

    Вы простите меня, кто в атаку
    Шел со мною и пулей сражен,
    Мне б о вас полагалось заплакать,
    Но я вижу глаза ваших жен.

    Вот они вас отвоют, отплачут
    И лампады не станут гасить…
    Ну, а батько не может иначе,
    Он умеет не плакать, а мстить.

    Вспоминайте меня, вспоминайте,
    Я за правду, за вас воевал…

    1921

    Я В БОЙ БРОСАЛСЯ С ГОЛОВОЙ…

    Я в бой бросался с головой,
    Пощады не прося у смерти,
    И не виновен, что живой
    Остался в этой круговерти.

    Мы проливали кровь и пот,
    С народом откровенны были.
    Нас победили. Только вот
    Идею нашу не убили.

    Пускай схоронят нас сейчас,
    Но наша Суть не канет в Лету,
    Она воспрянет в нужный час
    И победит. Я верю в это!

    1921

    Источник

  • Один сезонный рабочий отработал осень и зиму на рудниках, заработал деньжат и вернулся к себе домой, в село Айдарское. Обрадовал семью свою, что жив остался, детишкам гостинцы раздал. В первый же торговый день сходили с женою на базар и купили себе корову Зорьку. По весне и хату новую саманную поставили. Огородик свой вспахали, выращивать стали все, что первоочередное для жизни, для прокорма требуется. Жить бы да радоваться. Но как-то летом набрела на их подворье старая побирушка, настоящая химера черная.

    – Подайте, Христа ради, немощному человеку, что можете, – запричитала.

    Не понравилось хозяевам что-то в этой старухе, подали ей только небольшую краюху хлеба и выпроводили со двора. Старуха разозлилась на это, уходя, как настоящая вещунья, предсказание оставила:

    – Будешь ты, человече, жить да бока пролеживать, куркуль несчастный! Будут тебе сны вещие, как ты их поймешь, так и сложится жизнь твоя. Или как сыр в масле кататься будешь, или же опохмелка тебе будет горькая.

    С этой же ночи пошли человеку сны необычные. Не иначе, как старуха-побирушка покой взбаламутила.

    Видится ему, во-первых, что снова на шахту на заработки он пришел. Углекопских дружков своих прошлогодних встретил, веселятся, встрече радуются, горькую водку пьют.

    В другую ночь обнаружил себя в забое, уголек обушком скалывающим. Работа – сплошное удовольствие, нет ни боли, ни усталости.

    В третью ночь привиделся мужику какой-то старикашка ужасный, черный да неопрятный. Присмотрелся, а это крепильщик Шубин, шахтным лешим преобразившийся. Упрекать старик стал, не гоже, мол, с рудника уходить, дружков закадычных не уважать, радости общие забывать.

    Попробовал мужик отговориться от Шубина:

    – Тяжело мне в твоих кладовых, в забоях шахтных. Рукам неподъемно, плечам непомерно, ноги ноют, голова кружится.

    Шубин смягчился, простил мужика, помиловал и пообещал, что одарит он холопа своего по-царски. Но только при встрече в забое, куда надо бы вернуться.

    Утром мужик проснулся, очнулся и стал в дорогу на рудники собираться. Дети притихли, жена запричитала:

    – Не покидай нас, батюшка, запасы у нас есть, зиму хорошо перезимуем.

    – Не скулите, – сказал, – к весне, к посевной, вернусь.

    И в этот же день ушел в Шубинку. Добравшись до шахты, оформился на работу забойщиком и сразу в глубину спустился. С охоткой взялся за работу, обушком замахнулся уголек срубить, вдруг кто-то за руку его придержал. Присмотрелся – а это Шубин ужасный.

    – Постой-ка, молодец ты, что воротился, будет мне с кем про жизнь гутарить. За это я тебе помогать стану, выработка твоя будет поболе, чем у других. И стараться не надо, можешь так себе, шаляй-валяй, поворачиваться, даже вздремнуть-поспать можешь. Только никому не говори ничего, помалкивай.

    Так и пошло с этого дня – мужик ни шатко ни валко в забое ворочался, уголек сам по себе на-гора шел, крепь ровнехонькая со стойками и затяжками выстраивалась, полоска за полоской – уступ снят. Горный мастер, а за ним и десятник диву даются, только молча выработку замеряют. Завершился один день, второй, а когда получка подошла, так мужик во много раз больше, чем остальные, получил. «Если дело так пойдет, то с такими заработками я и сам хозяином стану, шахту свою открою», – стал думать.

    Так и пошло – ни пить, ни гулять мужик себе не позволяет, от дружков откололся, знай только в забое уступ за уступом, лаву за лавой чешет-рубит. Получку получит и у себя в каморке в потаенное место прячет. Гордый ходит, хорохорится, ни на кого не глядит. Только с Шубиным время от времени в забое про жизнь удачливую общается. Попервах благодарил Шубина, а потом забываться стал, возгордился за себя, какой он рукастый да сметливый. Даже Шубин стал удивляться его переменам:

    – Изменился ты, не надо бы так. Норовом потише будь, с товарищами помирись. Может, кто бедствует, копейкой помог бы. Деньги-то у тебя дармовые, мною поспособствованные.

    – Будя учить-то меня, чертяка! – со злобой ответил мужик.

    – Ну-ну! – расстроено вздохнул Шубин и тенью исчез в темноте, во владениях своих.

    Вскоре подходит к мужику один из товарищей его, который на дальнем, очень сложном, забое рубит. Приболел он малость, выработка упала, домой в семью уже какую неделю передать нечего.

    – Позычь, будь другом, два целковых, семье передачу надо сделать. Через недельку-другую отудоблю, выработка улучшится, я тебе возверну.

    Разозлился мужик, незачем ему делиться с кем-то, не будет он таким простодушным:

    – Бог позычит, отойди от меня!

    После этого разговора собрался мужик на смену, спустился в забой, обушок в руки взял. Ударил им по пласту угольному, а он не крошится, как железный стоит, только искры посыпались. Как ни старался – не ломится уголь. Позвал в отчаянии Шубина, беду свою показывает.

    – Это твоих рук дело! За что же ты со мной так?

    – У товарищей своих спроси, в чем здесь дело, – ответил Шубин и исчез бесследно.

    Смотрит мужик на товарищей, а у них дело ладно идет, никаких проблем нет.

    Товарищи заметили его смятение, стали смеяться. Выскочил он на поверхность, даже без расчета домой засобирался. Оделся, сунул руку в потаенное место, чтобы деньги в карман переложить, а там вместо денег – опилки какие-то трухлявые. От неожиданности и от удивления оторопел мужик, чуть кондрашка его не хватила. Слава богу, что на самом дне нащупал немножко настоящих денег, не шубинских.

    Поделом ему, гонористому такому. Не надо лодырничать да на дармовую деньгу зариться. Не надо товарищей гнобить и в беду затаптывать.

    М. Лебедь. 

      Источник

     

    Tags:

  • Татьяна Волоконская

    Судьба полоцкой ветви Рюриковичей представляет собой вереницу головокружительных кульбитов, которые в летописях освещаются не то чтобы охотно – и уж точно противоречиво. Изяслава Владимировича летописцы аттестуют как человека умного, кроткого и склонного более к книжному делу, нежели к военным распрям. Вроде бы такой характер достаточно убедительно объясняет, почему «сосланный» в Полоцк Изяслав так спокойно мирился со своим изгнанием и не предпринимал никаких попыток реабилитироваться. Более внимательный взгляд на ситуацию, однако, демонстрирует, что и со ссылкой-то этой всё было не так однозначно.

    Во-первых, Изяслав отнюдь не заперт в стенах Полоцка, ни даже в пределах полоцкого удела. Найденная в Новгороде печать, атрибутируемая этому сыну Владимира, свидетельствует, например, что полоцкий князь то ли появлялся лично в новгородской земле, то ли, по крайней мере, имел с ней тесные политические либо семейные сношения. Если вспомнить, что по праву старшинства именно Изяслав должен был получить новгородский стол после смерти Вышеслава, но был (якобы по причине непреходящего отцовского гнева) этого стола лишён, начинаешь несколько сомневаться в непримиримости Владимира, коль скоро он допускает сына туда, откуда официально его изгнал. Во-вторых, не забывает киевский князь старшего сына и при составлении завещания. Сам Изяслав уходит из жизни прежде отца – в 1001 году, а ещё через два года умирает его старший сын Всеслав, так что в завещании Владимира фигурирует младший – Брячислав, получающий вдобавок к полоцкому уделу город Луцк. Это, помимо всего прочего, ещё и несомненное нарушение лествичного порядка наследования власти, согласно которому после смерти Изяслава полоцкая земля должна была достаться кому-то из его младших братьев, а никак не напрямую сыновьям. Кажется, вполне очевидно, что великий князь, несмотря на официальные заявления (если они вообще были), совсем не торопится вычёркивать полоцкую ветвь из списка своих наследников.

    Continue reading »

    Tags: , , ,

  • Дипломная работа студентки Академии Матусовского Анны Воронковой, 2016 год. Сюжет основан на реальных событиях Великой Отечественной Войны, отражает историю Луганска под немецкой оккупацией в 1942-1943 гг. Материалы для фильма предоставлены Натальей Николаевной Гаврюшенко, учительницей начальных классов Луганской школы № 13 имени А. Молодчего. 

    Tags: , , , , , ,

  • По закону вечного возвращения мы в некотором смысле находимся в начале следующего цикла — цикла появления нового музыкального жанра. Более 400 лет назад возникла ОПЕРА — жанр, давший столько прекрасной музыки. И вот появилось новое явление — хип-хоп опера! Симптоматично, что героем ее явился парадигмальный образ Орфея, ведь одним из первых образцов той, классической оперы был «Орфей» Клаудио Монтеверди. И не пугайтесь все любители классического вокала — да, здесь много необычного, местами однообразный ритм, речитация, но сколько драйва, интонация агона и напора, и сколько открывается перспектив! Ждем новых хипов или, лучше сказать, хитов!

    YOUTUBE.COM
     
    Трансляция с www.afisha.ru Режиссер: Юрий Квятковский В ролях: Иван «Noize MC» Алексеев, Лейла Магомедова, Яна Гладких, Олег Груз,…

    Tags: ,

  • Tags: , ,

  • Татьяна Волоконская

    Прекрасно зная на собственном примере, чего стоит родственная привязанность перед неудержимым стремлением к власти, отец многочисленных детей Владимир Святославич прикладывает все силы к тому, чтобы красиво разложить этих детей мордами в пол и не позволять им отвлекаться от созерцания изумительных картин, расстилающихся перед их взорами. Принцип «Разделяй и властвуй» становится стержневым для внутридинастической политики Крестителя Руси – и с успехом заменяет куда менее опрятные методы Владимира в его юные годы. Однако в то же время это распределение сыновей по лавкам свидетельствует о том, что сам киевский князь не так прочно сидит на своём престоле, как ему хотелось бы. Ни одну фигуру (даже надоедливого Святополка) Владимир не может окончательно снять с доски, чтобы косвенным образом не усилить кого-нибудь другого. Каким бы грозным самодержцем ни представляли его летописи, Владимиру Святославичу приходится постоянно учитывать в своих действиях множество не самых приятных обстоятельств.

    Вот, например, известная история о семейном мятеже Рогнеды Рогволодовны, последствия которой серьёзно перепашут род Рюриковичей (и создадут необходимый прецедент для возвращения имени «Рюрик» в княжеский антропонимикон). История эта по своей сути литературна чуть менее чем полностью и обнаруживает связь одновременно с «Песнью о Нибелунгах» и с трагедиями Еврипида, не считая всяких скандинавских легенд, но нам сейчас важны её результаты. Результаты же таковы, что дерзнувший воспротивиться отцу Изяслав Владимирович вместе со своей матерью высылается, так сказать, к родным пенатам – в некогда усмирённую Владимиром Полоцкую землю. И объявляется эта ссылка актом великой княжеской милости, потому как изначально Владимир планировал с обнаглевшей супругой расправиться куда более примитивным и действенным способом.

    Вопрос: для чего ему понадобилась эта опала? Continue reading »

    Tags: , , ,

  • Елена Заславская

    Роману Хавронскому

    Дорога внизу как бумеранг.
    Мы на 10 этаже в Крылатском.
    Хавр затягивается сигаретой
    и дым,
    будто карп
    Уплывает в пространство.

    Дорога всегда возвращается к моим ногам.
    Поэт — это вечный кочевник и первопроходец.
    А может махнуть
    вслед за карпом,
    по облакам, за грань
    горизонта,
    Туда, где солнце заходит.

    2018

    Источник

    Tags: ,

  • Татьяна Волоконская

    Для того чтобы понять, что не так с Владимиром и его статусом в родовой цепи, нужно немного потеоретизировать об особенностях майората на Руси. Всё дело в том, что принцип «лествичного» наследования власти у Рюриковичей приводит, в общем-то, к закономерному результату. Горизонтальная передача престола с безжалостным вымарыванием из династической линии всех потомков князя, умершего прежде своих предшественников, оборачивается парадоксом: со сменой поколений великокняжеский титул постоянно смещается в сторону всё более младших ветвей рода. Невероятно важно при этом одно коварное обстоятельство: повышаясь в своём политическом статусе, представители этой самой младшей ветви остаются ровно на той же низкой родовой ступени. Иными словами, происходит рассинхронизация семейного и династического положения едва ли не каждого из Рюриковичей, сопровождающаяся естественной утратой наиболее, казалось бы, значимых для рода имён, «не положенных» младшим сыновьям, как бы ни была велика их фактическая власть. Continue reading »

    Tags: , , ,

« Previous Entries   

Recent Comments

  • А мне нравится и музыка и стихи...
  • Донбасс- это Украина! Мы победим. ...
  • Чисто механический подход, закон...
  • Людмила, благодарю за ваш отзыв! ...
  • Спасибо! Я рада, что это не мои ли...