Archive for Чтиво

Патруль времени

Армен Асриян

Есть такая традиционная фантастическая тема, затертая до того, что фантасты от нее практически отказались, только кино ее юзает — как всегда, на поколение отставая от литературы — «патруль времени»… Сводилась к защите существующей истории от разнообразных энтузиастов, норовящих перкроить ее в пользу любимых героев или идеологий…

Подумалось, что тему вполне может ожидать вторая молодость. В свете воцаряющейся на западе тоталитарной идеократии и параллельного процесса окостенения общественных и граничащих с ними полу-естественных — вроде антропологии или палеонтологии — наук. Процессы, очевидно, взаимосвязаны — ну, да не о них сейчас речь.

Новый патруль должен не охранять историю, какая есть — а приводить ее в соответствие с кодифицированной университетской нормой. Населить древность вожделенными «переходными формами» в товарных количествах, чтобы подтвердить, наконец, правоту дарвинизма (благо, подлогом дарвинизм промышляет еще со времен отцов-основателей), наверное, не удастся — чудеса генетики, может, и позволят вывести чаемых зверушек, но потребных бюджетов никакие инстанции не утвердят.

Но устранять нежелательное — запросто. Отнимать луки у древних племен, ежели официальная историография полагает, что луки появились парой тысячелетий позже. Мимоходом убивая особо строптивых охотников, не желающих расставаться с любимым оружием. Срезать стремена в неположенном времени — пусть как хотят, так и поражают противника копьем, не опираясь на стремена — сказано же: нет в этом времени стремян! Истребляя слишком зажившиеся стада динозавров — им когда сказано вымирать? А они все норовят чуть не до средневековья дотянуть! Read more

Искусство и истина поэтического в австрийской культуре середины XIX века

Замечательная платоническая статья А. В. Михайлова о вновь актуальной Австро-Венгерской империи, забытом искусстве бидермайера, взаимодействии времени и вечности, отражениях идеи в материальном и художественном, а также о философии фотографии. 

https://culture.wikireading.ru/63138

 

 

Сусанна — вероятный прототип Настасьи Филипповны

«Замысел и первоначальная работа над «Идиотом» относится к периоду заграничного путешествия конца 1860-х гг., одним из сильнейших впечатлений которого было посещение Дрезденской картинной галереи. Отзвуки его (упоминание картины Гольбейна) звучат и в окончательном тексте романа. Из дневника 1867 г. А. Г. Достоевской мы знаем, что, посещая галерею, сначала она «видела все картины Рембрандта» одна, потом, обойдя галерею еще раз, вместе с Достоевским: «Федя указывал лучшие произведения и говорил об искусстве»

Трудно предположить, чтобы Достоевский не обратил внимания на картину Рембрандта «Сусанна и старцы». Картина эта, как и висевшее в том же зале полотно «Похищение Ганимеда» («странная картина Рембрандта», по словам Пушкина), должна была остановить внимание Достоевского трактовкой волновавшей его темы: развратным покушением на ребенка. В своем полотне Рембрандт далеко отошел от библейского сюжета: в 13-й главе книги пророка Даниила, где рассказывается история Сусанны, речь идет о почтенной замужней женщине, хозяйке дома. А «старцы», покушавшиеся на ее добродетель, совсем не обязательно старики. Между тем Рембрандт изобразил девочку-подростка, худую и бледную, лишенную женской привлекательности и беззащитную. Старцам же он придал черты отвратительной похотливости, контрастно противоречащие их преклонному возрасту (ср. контраст между похотливой распаленностью орла и маской испуга и отвращения на лице Ганимеда, изображенного не мифологическим юношей, а ребенком).»

Лотман Ю. М. Символ в системе культуры

http://www.philology.ru/literature1/lotman-92e.htm

Патриотическая риторика в годы Гражданской войны

Люмила Новикова, кандидат исторических наук, доцент школы исторических наук НИУ ВШЭ

Я сегодня хотела бы поговорить о красном и белом патриотизме в годы Гражданской войны. Когда мы говорим о Гражданской войне, тема патриотизма не кажется наиболее очевидной, потому что, как мы все знаем из учебников, Гражданская война — это политический, классовый, военный конфликт, никак не стоял вопрос о патриотизме — по крайней мере, со стороны красных. О чем я хочу рассказать: на самом деле подспудно эта тема присутствовала на протяжении всей Гражданской войны, это являлось прямым продолжением Первой мировой войны. Если мы посмотрим на масштабы военной мобилизации периода Первой мировой войны, мы поймем, что примерно половина взрослого мужского трудоспособного населения оказалась в армии. Эти люди прошли через все этапы мобилизации. Это люди, которые на протяжении четырех лет — с 1914 года до того, как Россия заключила Брестский мир в 1918 году, — являлись потребителями патриотической пропаганды. Это сильно чувствовалось и в годы Гражданской войны.

Первая волна русской эмиграции

Read more

Старообрядческий вопрос на Поместном соборе 1917-1918 гг

В статье Белякоой Е. В. затрагивается на самом деле более широкая тематика отношений РПЦ со старообрядцами на протяжении всего XX века. Хотя наиболее полно рассмотрены события 1917-1918 гг, отмечены также такие ключевые моменты, решения старообрядческого вопроса как снятие клятв в 1971 г и покаяние за гонения в 2000 г, 

Белякова Старообрядческий вопрос

Ирония судьбы или путешествие туда и обратно

Олег Комраков

Ирония судьбы, или путешествие туда и обратно

Каждый год под Новый год я думаю о фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром!», и каждый год немного по-разному. В основном, конечно, восхищаюсь тем, с каким мастерством Рязанов вписал классический сюжет волшебной сказки в реалии брежневского СССР. Герой отправляется чудесным образом в иной мир, причём дважды чудесным: во-первых, в изменённом состоянии сознания (тут стоит вспомнить, что у многих народов баня считалась сакральным сооружением и использовалась помимо прочего и для шаманских обрядов), во-вторых, на «железном коне». В ином мире герой встречает прекрасную девушку, которую должен покорить, для этого ему надо пройти через несколько испытаний. Среди них сражение со злым женихом (aka Змей), договор с родителями девушки, которые обычно просят выполнить какие-нибудь задания и продемонстрировать доблесть, ну и так далее (при этом обычно избранница активно подыгрывает герою). 

И вот Женя Лукашин действительно благодаря чудесному сказочному стечению обстоятельств знакомится с красавицей, побеждает в физическом бою Змея-Ипполита, очаровывает пением маму Нади, а там сюжет дополняется короткой, но интересной вариацией — встречей с подругами Нади, которых Женя обманывает, выдавая себя за Ипполита. Кстати, жалко, что подруг двое, а не трое, тогда можно было бы развить теорию о том, что они символизируют сестёр Мойр, то есть судьбу. Таким образом, представляя зловещим сестричкам Женю как Ипполита, Надя буквально обманывает судьбу.

Понятно, что «натянуть» сюжет волшебной сказки на бытовые конструкции получается не без зазоров, и самый заметный из них, конечно, в том, что ключ от квартиры Жени подходит к замку в квартире Нади. Такой ход сюжета уж никаким совпадением не объяснишь, это самое натуральное новогоднее чудо. Но что поделаешь, практически любое художественное повествование использует те или иные натяжки, маловероятные события и неправдоподобные совпадения, иначе сюжета не выйдет, гораздо интереснее другое. В «Иронии судьбы» очень точно показано, насколько плохо сочетаются материальная реальность и сказочность, как сюжет чудесного, иного при переходе в подлинную жизнь обретает черты грубые, приземлённые, гротескные и комичные. Из Жени Лукашина ну никак не получается романтический герой, и на протяжении всего фильма он оказывается жертвой обстоятельств: напоили, сунули в самолёт (мёртвым грузом), московская (ложная) невеста ушла, ленинградская (истинная) невеста его поначалу откровенно презирает, хорошо ещё, что потом оттаивает (хотя, если честно, даже и не очень понятно почему, скорее не из-за личных качеств Жени, а по сюжетной необходимости). Пожалуй, только в противостоянии с Ипполитом Лукашин проявляет некоторую решительность (да и то скорее рефлекторно-подростковую, желание показать, кто здесь круче), которая его, впрочем, полностью оставляет в первой кульминации фильма, когда он решает вернуться в Москву.

Точно так же из Ипполита вышел довольно-таки жалкий Змей, особенно в знаменитой сцене в ванной. Даже и полноценного соперничества у них с Лукашиным толком не выходит, особенно в той сцене, где Надя, как тот лесник из анекдота, выгоняет из квартиры обоих. Вообще, есть такое ощущение, что в конечном итоге единственным волевым и решительным персонажем фильма оказывается Надя. Хотя она поначалу ведёт себя растеряно и вздорно, она во второй кульминации фильма принимает смелое решение отправиться за Женей в Москву. Это, кстати, интересный поворот сюжета, ломающий стереотип волшебной сказки. Теперь не герой привозит свою избранницу к себе домой, а избранница сама отправляется к отвергнувшему её герою и в каком-то смысле «спасает» его (впрочем, у нас ведь есть схожая ситуация в былине о Василисе Микулишне, где женщина оказывается героем-спасителем). В фильме, опять же, очень точно подчёркнута симметричность ситуации Нади и Жени, ей точно так же предстоит «сразиться» с невестой Жени (которая вряд ли так уж просто от него откажется) и его матерью, да и тут ещё очень вовремя вваливаются друзья, которые прямо «зеркалят» подруг Нади.

Вообще, эта тема отзеркаливания, двойничества очень важна для фильма. Его атмосфера во многом строится на гомогенности, характерной для позднего СССР, на всеобщей и повсеместной тяге к одинаковости, типичности, как в реальном, физическом пространстве, так и в социальном, и в культурном. Куда бы ты ни приехал, везде будут всё те же одинаковые бетонные многоэтажки, в этих многоэтажках одинаковые люди, которые разыгрывают одни и те же сюжеты. Мало того, это правило типичности распространяется и на иной мир – там точно такие же многоэтажки, люди, отношения и сюжеты. Все одинаково, «что наверху, то и внизу», меняются актёры, а действие остаётся одним и тем же. Такое антисказочное, антисимволисткое настроение эпохи, можно было бы назвать его циничным, но скорее это такой атеистический экзистенциализм, доведённый до предела. Всё волшебное и чудесное становится бытовым или объясняется совпадениями, и нет уже никаких романтических порывов, нет страсти и подвига, а только повседневность. 

И это продолжает линию изменения отношения к сказочному в советской культуре. Когда-то в ней были сказки Гайдара с их мрачной и мощной торжественностью, ироничная и забавная история о джине Хоттабыче в советской Москве, истории о приключениях маленьких человечков Носова (хотя и они как-то неожиданно и загадочно перешли в антикапиталистическую сатиру). Да в конце концов, даже истории о пионерах, оказавшихся в сказочном мире и устраивающих там революцию. Везде было что-то бодрое, уверенное, решительное и оптимистическое. И как-то даже непонятно, как оно перешло в вялость, безнадёжность и осеннюю меланхоличность поздней советской культуры (хотя ещё раз подчеркну – в этой атмосфере было сделано множество шедевров во всех жанрах искусства, и та же «Ирония судьбы» — фильм безусловно выдающийся).

Мне, кстати, тут вспоминается «сказочная дилогия» Стругацких. «Понедельник начинается в субботу» как раз ведь и строился на том, что волшебное обретало бытовые черты, иной мир походил на обычный советский НИИ, да и в целом подчинялся законам рационализма и позитивизма, и не сразу становилось заметно, что вслед за ними потихоньку прокрадывается и их верный спутник – бюрократизм. Так оптимизм «Понедельника» логичным образом перетекает в гнетущую «Сказку о Тройке», где верх взяла изнанка сказочно-научного рационального мира. Эта изнанка присутствует ь уже и в «Понедельнике» в виде Выбегалло и Камноедова, но там они кажутся чем-то архаичным и преходящим, а в «Сказке о Тройке» становится понятно, что именно у них сила и ничего с ними не поделаешь (да, в финале происходит чудесное вмешательство старых чародеев, но понятно, что это просто авторский произвол, последняя попытка обратиться к сказочному как способу преодоления бюрократического абсурда). 

Ещё на ту же тему есть замечательная песня Высоцкого «Лукоморья больше нет», в которой материалистический мир вторгается в сказку и разрушает её. «Ты уймись, уймись, тоска у меня в груди, Это только присказка, сказка впереди…». Или ещё один пример: повесть Евгения Лукина «Там, за Ахероном», где под раздачу попадает уже не классическая волшебная сказка, а мир христианской мифологии в изложении Данте Алигьери. В результате ад приобретает черты советского лагеря («– Обижаешь, начальник, – хрипло отозвался дон Жуан. – Портянку перемотать остановился… Свою легендарную гордость он утратил четыреста лет назад»), а в Рай проникает то же разложение нравов, что и в советскую партноменклатуру («- Да не Петрович, — подаваясь вперед, жутко просипел он. — Не Петрович! А просто Петр. Он же Симон. Он же Кифа… За взятки в Рай пускает, понял? Ключарь долбаный! Плеснув обильными волосами, дон Жуан откинулся на спинку стула. — Опомнись, Фрол! — еле выговорил он. — Какие в Раю взятки? Чем? — Чем? — Фрол прищурился. — А пикничками на лоне природы? С шашлычком, с коньячком, с девочками, а?»). Опять же, вспоминая Высоцкого: «Зря пугают тем светом, —//Оба света с дубьем://Врежут там — я на этом,//Врежут здесь — я на том».

Неудивительно, что в такой ситуации невероятную популярность обретали книги, в которых присутствовала старая добрая сказочность, а также романтичность, загадочность, символичность и то ощущение иного мира, по-настоящему иного, во всём отличного от нашего, мира грёз и фантазий. Отсюда и любовь советской интеллигенции к «Мастеру и Маргарите». Кстати, и те же Стругацкие, завороженные мастерством Булгакова, пытались повторить сюжетный ход с проникновением в наш мир метафизической сущности, даже отчасти пытались работать с той же образностью. Только вот на выходе в «Отягощённых злом» получились всё те же тлен и грубая натуралистичность (особенно неприятно цепляющие взгляд при сравнении «евангельских» глав двух романов). А ведь эти ещё из лучших…

Отсюда же и то яркое, горячечное, на грани безумие увлечение фантастикой и фэнтези, которое накрыло нашу культуру в начале 90-х годов. Как если бы в серой и тусклой комнате, где люди жили десятилетиями, не зная другой жизни (и только смутные слухи о возможности чего-то иного распространялись между них), распахнулось окно, откуда хлынул солнечный свет (правда, вместе со светом много всякого другого хлынуло, но это стало понятно несколько позже, а тогда новые ощущения оказались настолько сильны, что воспринималось всё, что угодно и побольше, побольше, я сейчас и сам удивляюсь тому, насколько мы тогда были восприимчивы, если бы сам всего этого не помнил, не поверил бы, что такое возможно). 

И ещё есть, конечно, отдельная тема – то, как «Ирония судьбы» стала частью новогоднего ритуала и, соответственно, новогоднего мифа. Каждый год на Новый год вся страной смотрит, как Женя с друзьями идёт в баню, как Надя открывает дверь и обнаруживает на диване пьяного вдребадан незнакомца, как Ипполит стоит под душем в одежде, как Надя скитается по Ленинграду (одна из, пожалуй, самых сильных сцен у Рязанова, есть в ней что-то архаичное, хтоническое, как будто умершая душа посещает места, где бывала когда-то). И точно то же самое было в прошлом году, и то же самое будет в следующем. «Живи хоть до скончанья века//Всё будет так, спасенья нет»). Удивительно, как совпали внутренний ритм фильма с его однообразием и повторяемостью и роль в новогоднем ритуале. Один короткий цикл внутри короткой истории переливается в большой ежегодный цикл всей страны, а в чём-то, пожалуй, и всю постсоветскую истории. Становится одним из символов ностальгии по уютному, предсказуемому и застывшему времени, в котором могут меняться отдельные детали, приходить и уходить актёры, но пьеса всегда разыгрывается одна и та же. Как в бесконечном лете Харухи Судзумии, только там героиня пыталась остановить прекрасное мгновение, а в «Иронии судьбы» замирает мгновение вечной ностальгии; кстати, вот ещё такая мысль: может, Надя – это повзрослевшая Харухи Судзуми, растерявшая подростковую энергию и задор, но всё ещё способная сотворить чудо. 

Я очень хорошо понимаю эту привязанность к давно и безвозвратно ушедшему времени и его приметам. Ощущение пусть и унылого, но такого родного и привычного вечного возвращения (хотя тут как-то сразу вспоминается Достоевский с его «вечной банькой с пауками», и тоже, кстати, баня, всё время она всплывает). Той самой стабильности, которая в наше время правильнее уже, наверное, писать с большой буквы или даже всё слово большими буквами СТАБИЛЬНОСТЬ, чтобы подчеркнуть значимость этого понятия для современного российского общества, его величественность и некоторую даже сакральность. И я хотя не смотрю каждый год «Иронию судьбы» (да и если честно, первая серия, особенно там, где Мягков изображает пьяного, меня раздражает, а вот вторая серия, особенно сцена прогулки по Ленинграду, нравится), но каждый год об этом фильме размышляю, так что и в меня этот бесконечно повторяющийся сюжет вшит или даже скорее вцарапан в душу, подобно тому как у Кафки в «Исправительной колонии» вцарапывают в тело осуждённого нарушенный им закон. Кстати, и в самом фильме «Иронии судьбы» есть нечто от той самой машины наказаний – неумолимое, механическое, калечащее, и в то же время изменяющее личность (как уверяет Офицер из новеллы – после шести часов непрерывной пытки даже у самых тупых появляется «понимание», вот мне кажется, что и у советского человека при очередном просмотре «Иронии судьбы» наступало то самое «понимание», которое словами не выскажешь, но именно это «понимание» было одним из тех общих переживаний, что скрепляло советское общество). 

Вот и я, когда размышляю об «Иронии судьбы», понимаю, насколько я всё-таки остаюсь частью той позднесоветской культуры. Перефразируя Роберта Бёрнса (в пересказе Маршака), сам-то я здесь, в современности, но моё сердце там, в советской эпохе, летит на самолёте вместе с Женей Лукашиным, ходит по горам в поисках фольклора вместе с Шуриком, катится в «Антилопе-гну» вместе с весёлой компашкой авантюристов во главе с сыном турецкоподданного, ну и так далее, можно долго перечислять. Причём я и сам это не до конца осознаю, насколько глубоко вцарапаны в меня эти сюжеты, но когда натыкаюсь на них, даже случайно, испытываю знакомую «дрожь узнавания» (сложное чувство, в котором мешаются радость от встречи с привычным, воспоминания детства, раздражения на себя за такую реакцию, и да, слово «дрожь» тут не случайна, потому что реакция идёт на бессознательном, практически телесном уровне). И одна из таких реакций – ежегодные традиционные размышления о фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром!», которыми я с вами и делюсь.

Read more

«Выбор Донбасса» — книга полная ярких образов, неподдельных чувств и настоящих героев»

Владимир Карбань

Альманах «Выбор Донбасса» — это, по существу, второй номер вышедшего год назад альманаха «Время Донбасса«. Общая концепция, состав участников, полиграфическое оформление — все здесь во многом идентично тому, первому выпуску. Но отношение к нему читателя отличается.

Если выход первого альманаха был «голосом из-под глыб», свидетельством существования живой культурной мысли в условиях войны, изоляции, блокпостов и замалчивания с украинской стороны, то второй — аттестат зрелости, цветущей сложности культурной ткани Донбасса.

Тематически в нем тоже заметны определенные изменения — трагические интонации первых военных лет, не уходя из литературы полностью, смягчаются размышлением, попыткой разобраться, что же все-таки произошло; все больше авторов обращены или к повседневным проблемам жизни в молодых Республиках, или к выяснению экзистенций войны и мира, свободы и долга, цели и средств. Об этом свидетельствует и расширение хронологических рамок создания произведений — наряду с вещами, написанными в самые последние годы и дни, есть здесь и более ранние. Read more

От разжигателя к пацифисту: мастер-класс от Евгении Бильченко как переобуться в прыжке

Нина Ищенко, Елена Заславская

Слово мир очень часто звучит в Донбассе. Это одно из самых частых пожеланий на Новый год и Рождество. Вот уже четвертый год как слово мир наполнилось для жителей Донбасса конкретным содержанием: мир это когда не сжигают заживо людей, как 2 мая 2014 года в Одессе, мир это когда не наносят авиаудары по центру Луганска как 2 июня и не бомбят донбасские города, как бомбили Станицу Луганскую 3 июля 2014 года,  мир это когда  уроки начинаются 1 сентября, а не откладываются на месяц из-за обстрелов, мир это когда в библиотеке читают книги, а не выгребают осколки, мир это когда в родной город летают самолеты и ездят поезда, когда в домах есть свет, вода и газ, а ремонтников не убивают при починке коммуникаций, когда не боишься за жизнь родных и близких людей, когда окна в твоем доме не заклеены скотчем крест-на-крест, а вдоль улиц не появляются все новые дома разрушенные градами. Слово мир совершенно особенное для каждого жителя ЛНР и ДНР, и борьба за мир для нас не просто слова. Поэтому мы не смогли остаться в стороне от ситуации, когда борцами за мир себя называют те, кто еще недавно разжигал эту войну.

В начале прошлого года в числе борцов за мир оказалась украинская поэтесса, доктор культурологии и общественный деятель Евгения Бильченко. В 2014-м году она активно поддержала Майдан, гордилась тем, что состоит в организации украинских националистов Правый сектор (позывной Дон Кихот). После трагедии 2 мая в Одессе взгляды Евгении не изменились, и с лета 2014-го года она стала волонтером в так называемой зоне АТО: закупала для украинских военных  вещи, амуницию, тактические обвесы для стрелкового оружия и собирала денежные средства на фронтовые нужды, выкладывая в своем блоге сканы квитанций и расписок от жертвователей, а также свои фотографии с благодарными военными. И вдруг на третий год войны Евгения прозрела. Она поняла, что война это плохо, и хочет донести это знание до жителей Москвы и Петербурга.

Странный выбор. Россия ни с кем не воюет. Идет война между Украиной и республиками Донбасса. Если человек хочет бороться за мир, то естественно было бы делать это на Украине и в Донбассе.

Ведь на Украине только в рамках шести прошедших в 2014-2015 годах волн мобилизации на военную службу были призваны 210 тысяч человек. При этом, начиная с третьей волны мобилизации под нее подпадают военнообязанные, не проходившие службу в армии. За уклонение от призыва лишают свободы на срок от двух до пяти лет. С 2016 года украинским военным повышают минимальную зарплату до 300 долларов США, что увеличило количество контрактников в украинской армии. Численность армии растет, и деньги на армию дополнительно собирают с украинцев. Начиная с 2014 года каждый гражданин Украины выплачивает из своих доходов военный сбор 1,5% от объекта налогообложения. Казалось бы, если человек хочет бороться с войной, ему есть где приложить свои усилия, однако Евгения этого не делает.

Проводит ли она какие-то пацифистские акции в городах Донбасса? По понятным причинам нет, ведь Добровольческий украинский корпус Правого сектора, которому активно помогала Бильченко, 2 года воевал на донецкой земле, против народных республик, уничтожая мирных жителей и совершая военные преступления.

Итак, в Донбасс Евгения не ездит. Но может быть она пытается наладить диалог Украины и Донбасса в Киеве, на украинской территории? Снова нет.  В актив своей миротворческой деятельности Евгения вносит “Омс” — киевский фестиваль “Осень-мир-стихи”, проведенный осенью 2017 года. Цель фестиваля — “объединить через города, через городскую идентичность, через культуру, поэзию, гуманизм разные города в странах между которыми существует межэтнический и гражданский конфликт”.  Кого же она приглашает на этот фестиваль?  Представителей Харькова, Киева, Одессы, Минска и Петербурга. Видимо, профессор Бильченко считает, что это именно те города, между которыми существует этнический конфликт и где пацифизм нужнее всего.  

Итак, ни Украина, ни Донбасс не являются ареной миротворческих инициатив поэтессы и общественного деятеля Евгении Бильченко. Куда же летает наша голубица мира?

В течение 2017 года Евгения совершила несколько поездок в Москву и Санкт-Петербург, организовала в России несколько творческих выступлений, одно из них на блогерском канале, записала рок-альбом, участвовала в несанкционированных митингах и пикетах, проводимых на территории РФ представителями местной оппозиции. Во время своих поездок Евгения призывает Россию и Украину выйти на разумный диалог для прекращения политического конфликта и установления мира на Украине, считая, что обе стороны должны отказаться от предрассудков.

Как мы видим, активистка Майдана Евгения Бильченко сделала все от нее зависящее, чтобы на Украине была та власть, которая там сейчас ведет войну — националистическая и антирусская, но бороться с национализмом и предрассудками она ездит в другую страну.

Такое направление деятельности поэтессы кажется странным не только нам. Хотя несколько ее выступлений в России прошли спокойно, но в декабре 2017-го года во время чтений в Москве Бильченко была задержана полицией по обращению неравнодушных граждан (отпущена без протокола).

Удивляет в этой ситуации реакция большей части пророссийских блоггеров. Люди, поддерживающие Донбасс с самого начала войны на Украине и выступающие против националистического правительства современной Украины, встали на защиту Евгении. Российский писатель-военрук Захар Прилепин называет её отличным поэтом, а поэт-военкор Анна Долгарева — человеком, у которого остались глаза и совесть. Коммунист Андрей Манчук считает, что каждый честный человек обязан помогать Бильченко в России, а одессит Денис Селезнев призывает организовывать ее выступления не только в России, но и в Донецке.

Защитники Бильченко заявляют, что деятельность Евгении — это шаг на пути к миру, так как Евгения раскаялась и выступает против украинской идеологии. Однако по ее собственным словам Евгения по-прежнему верна идеалам Майдана и считает, что все беды Украины от того, что эти идеалы не воплотились нужным образом. Во всех своих выступлениях Евгения поддерживает украинскую идеологему о том, что идет война между Россией и Украиной, а Донбасс в этой войне как бы и не участвует — народных республик нет в культурном пространстве Евгении, как и в информационном пространстве украинской пропаганды.  

Между тем Донбасс является субъектом политики. Украина воюет против ЛНР и ДНР, образованных в результате референдума. Если отказаться от штампов украинской идеологии, то Евгении пришлось бы называть вещи своими именами: “Да, я поддерживала военную агрессию Украины против независимых республик Донбасса. Я, профессор, не знала, что нации имеют право на самоопределение. Я, гуманистка, не догадывалась, что все нации имеют такое право, а не только моя, украинская. Я, борец за европейскую культуру, не могла даже представить, что захватническая война это преступление против человечества”. Когда автор научных статей и трех монографий по культурологии высказывается в стиле “я вдруг прозрела, война это плохо!”, это ставит под вопрос искренность и самого автора, и его группы поддержки.

Мы считаем, что бороться за мир нужно там, где идет война, в разжигании которой борцунья активно участвовала, а не там, где много уютных кафе.  Пока голуби мира летают не там, где необходимо, а там, где вкусные печеньки, это шаг не к миру, а в другую сторону.

Константин Фрумкин. Альтернативно-историческая фантастика как форма исторической памяти

Фрумкин К.Г. Альтернативно-историческая фантастика как форма исторической памяти // «Историческая экспертиза»

Не будет большим преувеличением сказать, что примерно на рубеже 1980-х и 90-х годов русская культура перестала быть литературоцентричной и стала «историоцентричной». Причин для этого было более чем достаточно. Прежде всего, Россия оказалась в центре жестокого катаклизма, который не мог восприниматься иначе как именно исторический катаклизм – следствие предшествующего исторического развития. При этом советский режим считал одним из источников своей легитимации определенную философию истории, а «перестроечная» интеллектуальная революция, на фоне которой коммунистический режим рухнул, сама базировалась на отрицании этой философии истории, на альтернативном взгляде на место советского режима в мировом социальном развитии, и заодно на преодоление касавшейся исторической информации советской цензуры. Геополитический катаклизм 1991 года был одновременно революцией в сфере исторической памяти, все важнейшие события текущей политики оказалась под прицелом ориентированной на историзм оптики, при этом катастрофичность последовавших событий немедленно поставила вопрос о проблематичности и даже «ошибочности» предшествовавшей истории. И одним из отражений этой коллизии в художественной литературе стал расцвет так называемой альтернативно-исторической фантастики, то есть фантастики, предлагавшей воображаемое исправление реального хода истории и рисовавшей картины измененного, альтернативного течения исторических событий.

Конечно, альтернативно-историческая фантастика не является русским изобретением и возникла гораздо раньше эпохи Перестройки. На русском языке первые альтернативно-исторические произведения были написаны еще в начале 1920-х годов: это «Вторая жизнь Наполеона» и «Пугачев победитель» жившего в Италии русского эмигранта Михаила Первухина. В 1926 году трое писателей — Вениамин Гиршгорн, Иосиф Келлер и Борис Липатов – пишут «Бесцеремонный роман», в котором отправляют уральского инженера в наполеоновскую Францию, чтобы изменить историю и дать победу Наполеону. Затем был перерыв — и только в 1968 году советский фантаст Север Гансовский публикует рассказ «Демон истории» в котором герои с помощью машины времени пытаются изменить ход Второй мировой войны. Стоит при этом отметить, что в эту эпоху «Больших 60-х» и на западе пишутся известные романы об альтернативном сценарии Второй мировой войны — это «Человек в высоком замке» Филиппа Дика и «Фатерланд» Роберта Харриса. Read more

Падение Метеллов

Новое эссе о Римской республике  Тимофея Алёшкина. Постоянной темой очерков нашего постоянного автора  является римская политическая система накануне активных действий Цезаря как самостоятельного игрока, интриги и борьба кланов, ареной которых становится всё Средиземноморье. 

Padenie_Metellov

Приятного чтения в новогодние выходные!