Archive for Рецензии

Преображение памяти. Альманах «Воля Донбасса» как художественное целое

От редакции: рецензия доктора философских наук, члена Союза писателей ЛНР Виталия Даренского уже публиковалась на сайте Луганского информационного центра и в калининградском литературном журнале «Берега», но мы считаем, что альманах «Воля Донбасса» значимое событие в литературной жизни Донбасса, поэтому публикуем эту рецензию на нашем сайте. 

Виталий Даренский 

Издание альманаха «Воля Донбасса» Союза писателей ЛНР было давно ожидаемым: это уже третий альманах этой серии, посвященный теме войны на Донбассе. Как и в первых двух, его авторами стали не только авторы из ЛНР и ДНР, но и россияне. Литература Донбасса о войне, начавшейся в 2014 году, давно уже стала знаковым явлением в современной русской литературе. К ее неоспоримым достоинствам относят возрождение лучших качеств литературы о войне, которые были явлены в свое время авторами старших поколений – солдатами Великой Отечественной. Эти особые качества – «оголенность» человеческой души перед лицом смерти, обнажающая ее до самого дна и делающая невозможной никакую ложь и фальшь; особый военный стиль, в котором выброшено все лишнее, и язык оживает своей внутренней силой – все это, действительно, вновь ожило в «донбасской» прозе и поэзии.

Новый альманах, как предшествующие, полностью посвящен военной теме, однако в нем явственно ощутимо изменение ракурса ее видения и соответствующее этому изменение тональности. Как и прежде, большинство текстов, имеют «репортажный» характер, написаны если не по «горячим следам» событий, то по не менее горячим воспоминаниям, однако в них появилось новое измерение – особая дистанция памяти, заставляющая перейти от непосредственного переживания событий не только к их осмыслению (это было и раньше), но уже и к новой «картине мира», порожденной опытом прошедших исторических событий. Как известно, классика русской военной литературы – роман «Война и Мир» – создан полвека спустя после описанных в нем событий. Наиболее значимые произведения о Великой Отечественной войне также выходили лишь начиная с 1960-х годов, а завершающий эту тему шедевр – роман «Прокляты и убиты» В. Астафьева – точно так же только через полвека, в 1990-х. В нашем же случае, даже пятилетняя дистанция от начала войны уже привела авторов к ее цельному художественному осмыслению.

Общую смысловую доминанту всех произведений альманаха можно определить как преображение памяти – это не просто память о трагических событиях, но ее преобразование в новый опыт народа, который будет передан будущим поколениям. В этом преображении память о войне предстает в первую очередь как память о человеческих поступках, о нравственном выборе и смысловых прозрениях людей, втянутых в водоворот событий. Над общим разделением мира на «своих» и на «врагов» надстраивается новое видение и тех, и других не только как героев, жертв и преступников, но и как в равной степени участников одной общей драмы Истории, разделившей людей на своих и чужих, но все равно судимых по одним и тем же законам Божиим и человеческим. Война лишь выявила в людях то, что было в них и раньше, но проявлялось скрыто и под личинами. Война и разделение на врагов сделала внутреннее и скрытое – внешним и явным; война поставила эксперимент, а его результаты должны теперь исследовать писатели, исполняя порученное им народом ремесло – говорить то, что тоже пережито, но не высказано другими.

Первый раздел альманаха – «Поэзия» – очень удачно открывается стихотворением Елена Заславская «Новая заря», которое, как нам кажется, является смысловым и эмоциональным камертоном всего альманаха. Read more

Альманах «Воля Донбасса» – героическая картина мира

Виталий Даренский,  доктор философских наук, профессор Луганского национального университета имени Тараса Шевченко, член союзов писателей России и ЛНР.

Теперь трилогия

Издание альманаха «Воля Донбасса» Союза писателей ЛНР было давно ожидаемым: это уже третий альманах этой серии, посвященный теме нынешней войны. Как и в первых двух – «Время Донбасса» (2016) и «Выбор Донбасса» (2017) – его авторами стали не только авторы из ЛНР и ДНР, но и россияне.

Литература о начавшейся в 2014 году войне давно уже стала знаковым явлением в современной русской литературе. К ее неоспоримым достоинствам относят возрождение лучших качеств литературы о войне, которые были явлены в свое время авторами старших поколений – солдатами Великой Отечественной. Эти особые качества – «оголенность» человеческой души перед лицом смерти, обнажающая ее до самого дна и делающая невозможной никакую ложь и фальшь; особый военный стиль, в котором выброшено все лишнее, и язык оживает своей внутренней силой – все это, действительно, вновь ожило в «донбасской» прозе и поэзии. Read more

«Ополченочка» как классика японского кино

Ольга Бодрухина

У меня были серьезные опасения, что «Ополченочка» окажется полным провалом. Во-первых, отзывы знакомых. Мол-де индийский фильм сняла первая луганская киностудия, и злодеи там «картонные» (конкретно про карателей ВСУ в Лисичанске, которые головы рубят кастрюлями да кадыки вырывают пальцами), и герои там «плакатно-глянцевые». Во-вторых, слишком мало прошло времени, чтобы осознавать произошедшее с какой-то перспективы и снимать «правильные» фильмы. «Ополченочку» создавали, еще когда боевые действия шли полным ходом. В-третьих, блоги-форумы и прочие телевизионно-сарафанные источники истекали сообщениями, что, мол, главный-то прототип героини, Светлана «Ветерок» Дрюк, перешла на сторону Украины и вовсю сдает своих бывших собратьев по оружию. Тут даже хорошее кино сними – пани-то «перефарбувалась» и мечтает теперь о простом женское-счастье-был-бы-милый-рядом. Вообщем, заранее жалея потраченного времени, купила билет и символически пошла на просмотр 22 июня. Read more

День музеев в Луганске

Елена Васютина

Музей – «храм муз». Каждый год 18 мая в 150 странах мира отмечают праздник, посвященный этим институтам истории и культуры. Музеи находят большой интерес, и широкую поддержку у всех слоев населения. Ежегодно количество государств, решивших присоединиться к празднованию, увеличивается. Музеи ведут большую научно-просветительную и образовательно-воспитательную работу.
И, конечно, те, кто с нетерпением ожидает очередного похода в краеведческий музей своего города или встречи с раритетными экспонатами, также причастны к сегодняшнему празднику.

День музеев появился в календаре в 1977 году, когда на очередном заседании Международного совета музеев, ИКОМ (International Council of Museums, ICOM) было принято предложение российской организации об учреждении этого культурного праздника.

В Международный день музеев по приглашению организатора праздника Ольги Тихой, работники и участники казачьего театра «Лозовчане» Лозовского Дома Культуры, приняли участие в театрализованном иммерсивном мероприятии «С чего начинается Родина» в Луганском краеведческом музее. Народный вокальный ансамбль «Барвинок» и «Лозовчане» открыли мероприятие своим выступлением и приглашали гостей посетить театрализованную экскурсию. Название мероприятия появилось не случайно, это слова из одноименной песни выдающегося поэта Михаила Матусовского – нашего земляка, автора бессмертных песен и стихов, любимых всеми поколениями. Read more

Душа Миры

От редакции: В 2017-м году в ЛНР был снят фильм «Мира» режиссера Дениса Шабаева.  Летом 2018 года в Сочи на фестивале «Кинотавр» прошла премьера фильма. Фильм также получил несколько наград на других фестивалях в России и зарубежом, включая международный кинофестиваль «Темные ночи» в Таллине.  Продюсеры фильма ставили  целью показать состояние  русского мира  в Луганске, представленном как «место безвременья, темноты и войны».  Однако главный герой фильма Мира, как в свое время Базаров, стал «вести себя», поступать вопреки авторскому замыслу и реализовывать совсем другие смыслы. В результате фильм не вписывается в прокрустово ложе либеральных архетипов и не является реализаций предзаданных идеологических конструктов.  Об этом читайте в рецензии собкора, и путешественницы по разным мирам Ольги Бодрухиной.

 Душа Миры

 О том, что в Луганске и республике снимали артхаусное кино про Донбасс, я еще в прошлом году слышала от своей соратницы, которая приняла в организации съемочного процесса непосредственное участие. Мы, как администрация детдома, с подозрением относимся к визитам киношников и прочих телевизионщиков из столиц. Слишком спекулятивная тема этот наш Донбасс, слишком мало времени прошло для осмысления. Почти невозможно зафиксировать то, что еще не остановилось, ведь маховик войны раскачивается, когда нам кажется, что он почти остановился. Почти невозможно объяснить, что силой нашей любви погибшие оживают и занимаются привычными делами, а к вечеру постепенно тают и их снова сносит степным ветром в сторону Млечного Пути. Для решения таких метафизических задач, видимо, и существует кино. Read more

Прекрасный роман с ложной идеологией.

Читая это пятикнижие Богдана Лепкого (1800 стр., как-никак, писано в 20-е гг. 20-го века) постоянно вспоминал дискуссии советского литературоведения о противостоянии системы и метода в творчестве одного писателя. Метод у него, дескать, прогрессивный, диалектический, а вот система подкачала — содержит дворянские предрассудки и проч. Такое же противопоставление проводили, иногда, между содержанием и формой. Ну так вот. По форме это произведение — блестящее; яркий, богатый, сочный язык, правда, попадаются изредка устаревшие слова, но к этому быстро привыкаешь, прозаические фрагменты сменяются лирическими рифмованными абзацами, мастерство описания выше всяких похвал — все живет, движется, действует, любит, страдает и тоскует. Но пусть вас не обманывает объем этого труда — это никакой не эпос, в котором автор, как правило, старается сохранить равноуважительное отношение ко всем протагонистам драмы. Здесь все четко поделено — Иван Мазепа, его единомышленники и друзья — это рыцари без страха и упрека, их борьба святая и поэтому любые их деяния уже заранее оправданы высшим судом, а вот их противники — царь Петр, Меньшиков, москали, «калмуки» изображены в резко негативном свете — они жестокие, злобные, кровожадные без причины, по самой своей природе. Здесь автору изменяет всякое чувство меры и им часто овладевают приступы настоящей ксенофобии, фашистского деления народов на «чистых» и «нечистых». Но вы ошиблись бы, если бы ждали такого же отношения, например, к шведам — они ведь вторглись на территорию иноземного государства (Российской империи) и с точки зрения международного права являются захватчиками. Но странное дело, любые враги России, чтобы они не творили, заранее оправданы — они ведь защищают европейские ценности, европейскую культуру (уже тогда, в двадцатые годы такой принцип существовал). Таким образом, — этот роман, а лучше сказать, лубок — это настоящий компендиум «украинства», еще до всякого Крыма, его основные принципы были осознаны и сформулированы — Украина — страна вольных, трудолюбивых, вечно поющих и танцующих людей, где нет никакого притеснения и эксплуатации, а рядом лежит Россия и смотрит хищным оком на свою соседку — как бы ее захватить, подчинить, ограбить. И пока она будет рядом, не будет счастья украинцам. И если все так, как кажется автору, остается один, самый важный вопрос — почему же украинцы в своем подавляющем большинстве не поддержали Мазепу, почему за ним ушло каких-то жалких 7-10 тысяч, а вся Украина видела в России своих единоверных и единокровных союзников? Но автор не дает ответа на этот вопрос, иначе пришлось бы отказаться от всей системы.

Призрачная нить. (Отзыв зрителя).

Следуя любезной рекомендации Нины Офтердинген, посмотрел я фильм «Призрачная нить». Ну, братцы, это же сплошное мучение — смотреть два битых часа на экран, а там ни одного убийства! По жанру — это типичный производственный роман, только если в советских производственных романах плавят сталь и клепают корпуса теплоходов, здесь шьют платья. Главный герой фильма — прославленный кутюрье, мужчина в летах, сухой, черствый, чопорный, подчинивший всю свою жизнь своему ремеслу. Случайно он знакомится с молодой девушкой, противоположной ему во всем — возрастом, социальным положением, воспитанием, характером. Он рассматривает ее как нужный ему предмет, дешевую модель, демонстративно унижает ее. Такое положение не устраивает Алви и она решается на отчаянный шаг — подсыпает ему в еду ядовитых грибов. Замысел удался — Вудкок не умирает, но сильно сдает физически и психологически, он превращается почти в ребенка и отныне полностью подчиняется своей пассии. Через какое-то время опыт с грибами повторяется и вот мы получаем чудесное превращение — вместо самодостаточного, строгого человека мы имеем слабого, безвольного субъекта, но зато теперь он становиться нежным мужем, заботливым семьянином. И что же, неужели мы должны простить и понять новомодную леди Макбет?
Смотрите фильм, пишите свои мнения и оценки!
 
 
 
 
 
 

Ирония судьбы или путешествие туда и обратно

Олег Комраков

Ирония судьбы, или путешествие туда и обратно

Каждый год под Новый год я думаю о фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром!», и каждый год немного по-разному. В основном, конечно, восхищаюсь тем, с каким мастерством Рязанов вписал классический сюжет волшебной сказки в реалии брежневского СССР. Герой отправляется чудесным образом в иной мир, причём дважды чудесным: во-первых, в изменённом состоянии сознания (тут стоит вспомнить, что у многих народов баня считалась сакральным сооружением и использовалась помимо прочего и для шаманских обрядов), во-вторых, на «железном коне». В ином мире герой встречает прекрасную девушку, которую должен покорить, для этого ему надо пройти через несколько испытаний. Среди них сражение со злым женихом (aka Змей), договор с родителями девушки, которые обычно просят выполнить какие-нибудь задания и продемонстрировать доблесть, ну и так далее (при этом обычно избранница активно подыгрывает герою). 

И вот Женя Лукашин действительно благодаря чудесному сказочному стечению обстоятельств знакомится с красавицей, побеждает в физическом бою Змея-Ипполита, очаровывает пением маму Нади, а там сюжет дополняется короткой, но интересной вариацией — встречей с подругами Нади, которых Женя обманывает, выдавая себя за Ипполита. Кстати, жалко, что подруг двое, а не трое, тогда можно было бы развить теорию о том, что они символизируют сестёр Мойр, то есть судьбу. Таким образом, представляя зловещим сестричкам Женю как Ипполита, Надя буквально обманывает судьбу.

Понятно, что «натянуть» сюжет волшебной сказки на бытовые конструкции получается не без зазоров, и самый заметный из них, конечно, в том, что ключ от квартиры Жени подходит к замку в квартире Нади. Такой ход сюжета уж никаким совпадением не объяснишь, это самое натуральное новогоднее чудо. Но что поделаешь, практически любое художественное повествование использует те или иные натяжки, маловероятные события и неправдоподобные совпадения, иначе сюжета не выйдет, гораздо интереснее другое. В «Иронии судьбы» очень точно показано, насколько плохо сочетаются материальная реальность и сказочность, как сюжет чудесного, иного при переходе в подлинную жизнь обретает черты грубые, приземлённые, гротескные и комичные. Из Жени Лукашина ну никак не получается романтический герой, и на протяжении всего фильма он оказывается жертвой обстоятельств: напоили, сунули в самолёт (мёртвым грузом), московская (ложная) невеста ушла, ленинградская (истинная) невеста его поначалу откровенно презирает, хорошо ещё, что потом оттаивает (хотя, если честно, даже и не очень понятно почему, скорее не из-за личных качеств Жени, а по сюжетной необходимости). Пожалуй, только в противостоянии с Ипполитом Лукашин проявляет некоторую решительность (да и то скорее рефлекторно-подростковую, желание показать, кто здесь круче), которая его, впрочем, полностью оставляет в первой кульминации фильма, когда он решает вернуться в Москву.

Точно так же из Ипполита вышел довольно-таки жалкий Змей, особенно в знаменитой сцене в ванной. Даже и полноценного соперничества у них с Лукашиным толком не выходит, особенно в той сцене, где Надя, как тот лесник из анекдота, выгоняет из квартиры обоих. Вообще, есть такое ощущение, что в конечном итоге единственным волевым и решительным персонажем фильма оказывается Надя. Хотя она поначалу ведёт себя растеряно и вздорно, она во второй кульминации фильма принимает смелое решение отправиться за Женей в Москву. Это, кстати, интересный поворот сюжета, ломающий стереотип волшебной сказки. Теперь не герой привозит свою избранницу к себе домой, а избранница сама отправляется к отвергнувшему её герою и в каком-то смысле «спасает» его (впрочем, у нас ведь есть схожая ситуация в былине о Василисе Микулишне, где женщина оказывается героем-спасителем). В фильме, опять же, очень точно подчёркнута симметричность ситуации Нади и Жени, ей точно так же предстоит «сразиться» с невестой Жени (которая вряд ли так уж просто от него откажется) и его матерью, да и тут ещё очень вовремя вваливаются друзья, которые прямо «зеркалят» подруг Нади.

Вообще, эта тема отзеркаливания, двойничества очень важна для фильма. Его атмосфера во многом строится на гомогенности, характерной для позднего СССР, на всеобщей и повсеместной тяге к одинаковости, типичности, как в реальном, физическом пространстве, так и в социальном, и в культурном. Куда бы ты ни приехал, везде будут всё те же одинаковые бетонные многоэтажки, в этих многоэтажках одинаковые люди, которые разыгрывают одни и те же сюжеты. Мало того, это правило типичности распространяется и на иной мир – там точно такие же многоэтажки, люди, отношения и сюжеты. Все одинаково, «что наверху, то и внизу», меняются актёры, а действие остаётся одним и тем же. Такое антисказочное, антисимволисткое настроение эпохи, можно было бы назвать его циничным, но скорее это такой атеистический экзистенциализм, доведённый до предела. Всё волшебное и чудесное становится бытовым или объясняется совпадениями, и нет уже никаких романтических порывов, нет страсти и подвига, а только повседневность. 

И это продолжает линию изменения отношения к сказочному в советской культуре. Когда-то в ней были сказки Гайдара с их мрачной и мощной торжественностью, ироничная и забавная история о джине Хоттабыче в советской Москве, истории о приключениях маленьких человечков Носова (хотя и они как-то неожиданно и загадочно перешли в антикапиталистическую сатиру). Да в конце концов, даже истории о пионерах, оказавшихся в сказочном мире и устраивающих там революцию. Везде было что-то бодрое, уверенное, решительное и оптимистическое. И как-то даже непонятно, как оно перешло в вялость, безнадёжность и осеннюю меланхоличность поздней советской культуры (хотя ещё раз подчеркну – в этой атмосфере было сделано множество шедевров во всех жанрах искусства, и та же «Ирония судьбы» — фильм безусловно выдающийся).

Мне, кстати, тут вспоминается «сказочная дилогия» Стругацких. «Понедельник начинается в субботу» как раз ведь и строился на том, что волшебное обретало бытовые черты, иной мир походил на обычный советский НИИ, да и в целом подчинялся законам рационализма и позитивизма, и не сразу становилось заметно, что вслед за ними потихоньку прокрадывается и их верный спутник – бюрократизм. Так оптимизм «Понедельника» логичным образом перетекает в гнетущую «Сказку о Тройке», где верх взяла изнанка сказочно-научного рационального мира. Эта изнанка присутствует ь уже и в «Понедельнике» в виде Выбегалло и Камноедова, но там они кажутся чем-то архаичным и преходящим, а в «Сказке о Тройке» становится понятно, что именно у них сила и ничего с ними не поделаешь (да, в финале происходит чудесное вмешательство старых чародеев, но понятно, что это просто авторский произвол, последняя попытка обратиться к сказочному как способу преодоления бюрократического абсурда). 

Ещё на ту же тему есть замечательная песня Высоцкого «Лукоморья больше нет», в которой материалистический мир вторгается в сказку и разрушает её. «Ты уймись, уймись, тоска у меня в груди, Это только присказка, сказка впереди…». Или ещё один пример: повесть Евгения Лукина «Там, за Ахероном», где под раздачу попадает уже не классическая волшебная сказка, а мир христианской мифологии в изложении Данте Алигьери. В результате ад приобретает черты советского лагеря («– Обижаешь, начальник, – хрипло отозвался дон Жуан. – Портянку перемотать остановился… Свою легендарную гордость он утратил четыреста лет назад»), а в Рай проникает то же разложение нравов, что и в советскую партноменклатуру («- Да не Петрович, — подаваясь вперед, жутко просипел он. — Не Петрович! А просто Петр. Он же Симон. Он же Кифа… За взятки в Рай пускает, понял? Ключарь долбаный! Плеснув обильными волосами, дон Жуан откинулся на спинку стула. — Опомнись, Фрол! — еле выговорил он. — Какие в Раю взятки? Чем? — Чем? — Фрол прищурился. — А пикничками на лоне природы? С шашлычком, с коньячком, с девочками, а?»). Опять же, вспоминая Высоцкого: «Зря пугают тем светом, —//Оба света с дубьем://Врежут там — я на этом,//Врежут здесь — я на том».

Неудивительно, что в такой ситуации невероятную популярность обретали книги, в которых присутствовала старая добрая сказочность, а также романтичность, загадочность, символичность и то ощущение иного мира, по-настоящему иного, во всём отличного от нашего, мира грёз и фантазий. Отсюда и любовь советской интеллигенции к «Мастеру и Маргарите». Кстати, и те же Стругацкие, завороженные мастерством Булгакова, пытались повторить сюжетный ход с проникновением в наш мир метафизической сущности, даже отчасти пытались работать с той же образностью. Только вот на выходе в «Отягощённых злом» получились всё те же тлен и грубая натуралистичность (особенно неприятно цепляющие взгляд при сравнении «евангельских» глав двух романов). А ведь эти ещё из лучших…

Отсюда же и то яркое, горячечное, на грани безумие увлечение фантастикой и фэнтези, которое накрыло нашу культуру в начале 90-х годов. Как если бы в серой и тусклой комнате, где люди жили десятилетиями, не зная другой жизни (и только смутные слухи о возможности чего-то иного распространялись между них), распахнулось окно, откуда хлынул солнечный свет (правда, вместе со светом много всякого другого хлынуло, но это стало понятно несколько позже, а тогда новые ощущения оказались настолько сильны, что воспринималось всё, что угодно и побольше, побольше, я сейчас и сам удивляюсь тому, насколько мы тогда были восприимчивы, если бы сам всего этого не помнил, не поверил бы, что такое возможно). 

И ещё есть, конечно, отдельная тема – то, как «Ирония судьбы» стала частью новогоднего ритуала и, соответственно, новогоднего мифа. Каждый год на Новый год вся страной смотрит, как Женя с друзьями идёт в баню, как Надя открывает дверь и обнаруживает на диване пьяного вдребадан незнакомца, как Ипполит стоит под душем в одежде, как Надя скитается по Ленинграду (одна из, пожалуй, самых сильных сцен у Рязанова, есть в ней что-то архаичное, хтоническое, как будто умершая душа посещает места, где бывала когда-то). И точно то же самое было в прошлом году, и то же самое будет в следующем. «Живи хоть до скончанья века//Всё будет так, спасенья нет»). Удивительно, как совпали внутренний ритм фильма с его однообразием и повторяемостью и роль в новогоднем ритуале. Один короткий цикл внутри короткой истории переливается в большой ежегодный цикл всей страны, а в чём-то, пожалуй, и всю постсоветскую истории. Становится одним из символов ностальгии по уютному, предсказуемому и застывшему времени, в котором могут меняться отдельные детали, приходить и уходить актёры, но пьеса всегда разыгрывается одна и та же. Как в бесконечном лете Харухи Судзумии, только там героиня пыталась остановить прекрасное мгновение, а в «Иронии судьбы» замирает мгновение вечной ностальгии; кстати, вот ещё такая мысль: может, Надя – это повзрослевшая Харухи Судзуми, растерявшая подростковую энергию и задор, но всё ещё способная сотворить чудо. 

Я очень хорошо понимаю эту привязанность к давно и безвозвратно ушедшему времени и его приметам. Ощущение пусть и унылого, но такого родного и привычного вечного возвращения (хотя тут как-то сразу вспоминается Достоевский с его «вечной банькой с пауками», и тоже, кстати, баня, всё время она всплывает). Той самой стабильности, которая в наше время правильнее уже, наверное, писать с большой буквы или даже всё слово большими буквами СТАБИЛЬНОСТЬ, чтобы подчеркнуть значимость этого понятия для современного российского общества, его величественность и некоторую даже сакральность. И я хотя не смотрю каждый год «Иронию судьбы» (да и если честно, первая серия, особенно там, где Мягков изображает пьяного, меня раздражает, а вот вторая серия, особенно сцена прогулки по Ленинграду, нравится), но каждый год об этом фильме размышляю, так что и в меня этот бесконечно повторяющийся сюжет вшит или даже скорее вцарапан в душу, подобно тому как у Кафки в «Исправительной колонии» вцарапывают в тело осуждённого нарушенный им закон. Кстати, и в самом фильме «Иронии судьбы» есть нечто от той самой машины наказаний – неумолимое, механическое, калечащее, и в то же время изменяющее личность (как уверяет Офицер из новеллы – после шести часов непрерывной пытки даже у самых тупых появляется «понимание», вот мне кажется, что и у советского человека при очередном просмотре «Иронии судьбы» наступало то самое «понимание», которое словами не выскажешь, но именно это «понимание» было одним из тех общих переживаний, что скрепляло советское общество). 

Вот и я, когда размышляю об «Иронии судьбы», понимаю, насколько я всё-таки остаюсь частью той позднесоветской культуры. Перефразируя Роберта Бёрнса (в пересказе Маршака), сам-то я здесь, в современности, но моё сердце там, в советской эпохе, летит на самолёте вместе с Женей Лукашиным, ходит по горам в поисках фольклора вместе с Шуриком, катится в «Антилопе-гну» вместе с весёлой компашкой авантюристов во главе с сыном турецкоподданного, ну и так далее, можно долго перечислять. Причём я и сам это не до конца осознаю, насколько глубоко вцарапаны в меня эти сюжеты, но когда натыкаюсь на них, даже случайно, испытываю знакомую «дрожь узнавания» (сложное чувство, в котором мешаются радость от встречи с привычным, воспоминания детства, раздражения на себя за такую реакцию, и да, слово «дрожь» тут не случайна, потому что реакция идёт на бессознательном, практически телесном уровне). И одна из таких реакций – ежегодные традиционные размышления о фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром!», которыми я с вами и делюсь.

Read more

«Выбор Донбасса» — книга полная ярких образов, неподдельных чувств и настоящих героев»

Владимир Карбань

Альманах «Выбор Донбасса» — это, по существу, второй номер вышедшего год назад альманаха «Время Донбасса«. Общая концепция, состав участников, полиграфическое оформление — все здесь во многом идентично тому, первому выпуску. Но отношение к нему читателя отличается.

Если выход первого альманаха был «голосом из-под глыб», свидетельством существования живой культурной мысли в условиях войны, изоляции, блокпостов и замалчивания с украинской стороны, то второй — аттестат зрелости, цветущей сложности культурной ткани Донбасса.

Тематически в нем тоже заметны определенные изменения — трагические интонации первых военных лет, не уходя из литературы полностью, смягчаются размышлением, попыткой разобраться, что же все-таки произошло; все больше авторов обращены или к повседневным проблемам жизни в молодых Республиках, или к выяснению экзистенций войны и мира, свободы и долга, цели и средств. Об этом свидетельствует и расширение хронологических рамок создания произведений — наряду с вещами, написанными в самые последние годы и дни, есть здесь и более ранние. Read more

В каждом стихе — великий путь души, распахнутой для бездны…

Дмитрий Муза, доктор философских наук, профессор, член-корреспондент Крымской Академии наук, сопредседатель Изборского клуба Новороссии

Несколько слов о поэтике В.Ю. Даренского (первая рецензия на поэтический сборник «Притяжение неба«)

Типологические характеристики поэтического творчества – дело всегда условное и неоднозначное. Но в нашем конкретном случае несомненно то, что талантливый русский поэт из Луганска – Виталий Юрьевич Даренский – поэт философического слога, такта и вкуса. В большой мере наследник тютчевско-фетовской традиции стихосложения, помноженного на подчеркнуто личностное отношение к слову, а значит и бытию. Последнее очень важно именно сейчас для судьбы России, которая «сосредотачивается».

         И тут характерный бытийно-логосный, причастно-ответственный и пасхально-узнаваемый пафос:

И нам дано хранить в безумном мире

Святое знанье о бытии Ином.

Ему причастные – и в разуме, и в лире

Мы радость вечную вещаем и поем!

 

Однако сама поэтика Даренского, которую также можно артикулировать как литургическую, имеет несколько важных бытийных истоков. Помимо библейских и эстетико-символических, выражаемых в строке: «Мы чуем неземное Слово – / О нем тоскует каждый стих, / Его душа любить готова…», в его поэтике присутствуют темы «Родины», «Руси», «России» («И ум уносит вдохновенье / В тот мир, где Родина моя…»), «Истории» («История – не бездна лет, а сопричастие живое: / И светит негасимый свет / Оттуда в наше время злое…»), равно как и «малой родины»: «Стаханов – Краснодон».

В свое время И.А. Ильин, размышляя о тайне поэтического (и вообще – художественного творчества), вывел следующую формулу «закона художественности»: «Не поэт навязывает свой талант эстетическому Предмету, а Предмет диктует таланту необходимый Ему художественный акт: то трезвый, то фантастический, то бессмысленный, то умственный, то волевой, то расслабленно-безвольный, то холодный, то огненный, то чувственно-внешний, то нечувственно-внутренний…».

         Принимая это во внимание, хочу обратить внимание читателя на тот поэтический ряд, с которым по сути, отождествляет себя В.Ю. Даренский. Это поэты «живой Руси»: Пушкин, Бунин, Вертинский, Твардовский, Рубцов… У них и был тот нечувственно-внутренний восторг о русской (советской) истории, русском человеке и его идеалах.

         Отсюда проистекает еще несколько важных тематических линий – «ХХ век» с его «умиранием народа окаянного»; «песни скорби», как поэтическая рефлексия катастрофы распада СССР; «Украина» в виде «всеми проданной страны»; и конечно же вера в воскресение России, которая есть «семя кротких» (!). В последнем поэт не только уверен, но и сам призывно обращен к читателю, через отождествление с названной плеядой:

И так продлится до конца

Печальных дней земного мира.

Да укрепит наши сердца

Русских певцов святая лира!

         И последнее. В поэтическом бытии В.Ю. Даренского присутствует основная доминанта – Любовь! В этой связи хочу подчеркнуть, что не так давно В.Н. Крупин высказал следующую мысль: «В непрекращающейся схватке Христа с Велиаром, света с тьмой, православные писатели – воины. Их оружие – слово. Но это главное оружие современности. А слово, обеспеченное золотом любви, обязательно победит». Думается, что предлагаемый читателю сборник поэтических откровений талантливого луганского поэта, мыслителя и борца за Русский Мір – Виталия Юрьевича Даренского и является ярким опытом всепобеждающей Любви! Бездны Любви!

2017