Archive for Наши проекты

Мистическая Новороссия

Роман Михайлов

Доктор физико-математических наук, профессор РАН, автор более 60 научных работ. Живет в Санкт-Петербурге.

На Донбассе нет «нескольких дней» в обычном понимании, там время течет по-иному. Эти несколько дней ощущений и рассказов людей о бомбежках, смерти, окопах, новом мире, протянулись и захватили все осознание. Когда вернулся, поймал себя на мысли, что тянет обратно. На этот странный ритм легко подсесть как на наркотик — не сможешь жить и действовать без поездок на Донбасс. Попробую раскрыть этот момент.

Коменданты мистической Новороссии

Перед поездкой сопровождавшие нас ополченцы посоветовали выбросить из головы все, что я слышал о Донбассе: «Вот съездишь — и составишь свое представление, а телевизору и интернету верить не стоит». Но представление у меня-таки было, и оно складывалось не из внешних источников, а из сна 2014-го года. В этом сне мы поехали на машине в незнакомом направлении и попали на территорию, которая на карте была отмечена как Новороссия. Там был вокзал, рельсы, люди. Я вышел из машины и начал наблюдать за происходящим. Появились пять человек очень впечатляющей внешности, их глаза просверливали пространство точно, жестко, на них была темная широкая одежда, балахоны, черные покрывала. Они прошлись по вокзалу, внимательно вглядываясь в людей. Они были скорее церковные, чем лесные, но несколько неправильно церковные, показалось, что они контролируют кусочек мистической сферы, являются, видимо, комендантами мистической Новороссии. Прошло два с лишним года, я стоял в ночи около Харцызска и рассказывал этот сон ополченцам. Мы ехали в Луганск, на похожей машине, с похожими ощущениями. Ожидания совпали с реальностью.

Переживание альтернативного настоящего

Вечером перед поездкой я узнал о смерти друга юности, которому по жизни много чем обязан. Это был удивительный человек, знаток восточных языков, проживший в Восточной Азии лет пятнадцать. А умер он от медицинской ошибки, во время довольно стандартной операции врач случайно перерезал аорту, и он умер от потери крови. Поехал я в состоянии тяжести, а по приезде в Москву оказалось, что человек, который собирался везти на машине в Донецк, заболел. Ничего не осталось, как взять билет на самолет до Ростова. Из Ростова до Донецка на такси. Поселился в доме с ополченцами, с которыми заранее договорился о поездке, на окраине Донецка. А дальше погрузился в их рассказы, ощущения, звуки Донбасса.

Общение с ополченцами произвело сильное впечатление. Более того, произошло переживание альтернативного настоящего. Они сказали, что по человеку видят, что было бы с ним в бою. И сказали, что меня бы убило в бою, в грудь, что я попер бы вперед. Это прочувствовалось в то мгновение, показалось, что я стал одним из них, только малоразумным и дерзким, идущим вперед, убитым. Read more

Люди, сросшиеся с винтовками

Ольга Бодрухина

Люди, сросшиеся с винтовками,
Люди-полуавтоматы.
Мичурину такие гибриды не снились.
Их удобряли останками,
Морили жаждой и поливали градами.
Орали каждый день – сдохни сука, ненавижу!
Их опыляли мухи зеленые.
И они взошли.
Они больше не пишут, не жмут на клавиши,
Не дергают струны,
Теперь у них одна кнопка – ба-бах!
Смертоносные споры летят, подхваченные ветром перемен.

Правительство ДКР в Луганске

Тимур Хакимов

Расширенное заседание Совнаркома ДКР постановило объединить все вооруженные силы республики в одну армию и создать Главное командование советских войск в регионе, пока не занятом немцами. Следует особо подчеркнуть: все назначения в 5-й армии, все оборонительные работы, все переговоры с Москвой велись исключительно от имени Донецкой республики. Никаких упоминаний о Советской Украине, о таганрогской Цикуке, о Скрыпнике, как бы обязанных руководить координацией обороны республик Юга, уже нет и в помине.

16 апреля правительство Донецкой республики, находясь в Луганске, вынесло постановление: «Советом народных комиссаров Донецкой республики назначается командующим V армией т. К. Ворошилов».

Приводим текст телеграммы К. Е. Ворошилова Главнокомандующему Советскими войсками на Украине о его согласии принять командование 5-й армией:

«[15 апреля 1918 г.]

Из Луганска, 15 апреля, № 577

Главковерху Антонову

Сообщаю народным комиссарам Донецкой республики о разговоре с Вами и предложении принять на себя командование 5-й армией. Я согласен и прошу о телеграфном предписании т. Сиверсу сдать мне армию со всеми поездами снабжения, вооружения, обмундирования, штаба и денежных сумм. Сегодня выезжаю в направлении Купянска.

Командарм Ворошилов».

Но просьба К. Е. Ворошилова не осуществилась, так как в остатках 5-й армии шло полное разложение: из приказа Сиверса по 5-й армии № 11 – «…Вместо боевого расположения солдаты массами покидают свои участки и ловят рыбу в реке Осколе. Караулы на линии играют в карты и спят. Через фронт идут всякие шпионы. Происходит дикая ружейная стрельба, притупляющая возможность распознавания – где происходит хулиганская трата патронов, а где действительно идет бой…». В итоге 18 апреля Сиверс получил приказ: «Ваша армия переименовывается во 2-ю особую. 5-й армией является армия тов. Ворошилова, штаб – Кабанье. Ваша бездеятельность у Купянска губительна… ». Таким образом, к армии Ворошилова перешло только ее название.

С нами Бог, с нами солнце и с нами дождь…

Анна Ревякина

Из поэмы «Шахтерская дочь»

***

С нами Бог, с нами солнце и с нами дождь,

зарядивший снайперскую винтовку.

Это поле – рожь, а за рощей – ложь,

а за ложью ружья на изготовку.

Это поле – ржавчина старых битв.

Что посеет ветер степей разъятых?

Террикон лежит, словно мертвый кит,

облака плывут, облака из ваты.

Золоченый гулкий степной закат,

уплывает солнце за край планеты.

Кто во всем случившемся виноват?

Кто спасет распятую землю эту?

Командирша бронепоезда спасает правительство ДКР

Тимур Хакимов

Путь отступления правительства ДКР лежал через станции Основа и Змиев на Луганск. На ст. Основа к эшелону присоединились луганские отряды во главе с Ворошиловым, которые все это время сдерживали немцев, значительно превосходивших их по численности и вооружению. Тут же Артем получил телефонограмму о том, что немцы уже заняли город и станцию Змиев — единственный путь, по которому можно было пробиться на Луганск. Фактически правительство ДКР оказалось в окружении. После короткого совещания, в котором участвовали Артем, Рухимович и Ворошилов, было решено во что бы то ни стало пробиваться через Змиев. Вряд ли члены правительства ДКР смогли бы осуществить свой дерзкий план, если бы им на помощь не пришел бронепоезд Людмилы Мокиевской-Зубок, единственной в истории женщины – командира бронепоезда, осуществивший невероятный прорыв немецких линий и вышедший в тыл наступавшим немцам. Антонов-Овсеенко так вспоминал этот эпизод: «Наши части, успешно сражавшиеся на харьковском направлении, оказались отрезанными от основных сил Красной армии. Тогда бронепоезд Мокиевской прорвался к Харькову и вывел из окружения штаб и оборонявшие город советские войска». 9 апреля правительство Донецкой республики прибыло в Луганск, идеологический и организационный оплот Клима Ворошилова. Хотя и в этом «оплоте» было неспокойно. В. В. Корнилов приводит воспоминания Селявкина, который командовал одним из бронепоездов, сопровождавших ценные грузы из Харькова: «в городе бесчинствовали анархисты и эсеры, наводя панику на население… Пронюхав, что мы эвакуируем большие ценности, анархисты решили захватить их и под прикрытием трех автобронемашин напали на комендатуру. Команда бронепоезда, стоявшего вблизи здания комендатуры, открыла огонь из скорострельных пушек и рассеяла бандитов»

Луганское лето-2014

Андрей Чернов

Публицист, литературовед, критик. Выпускник Луганского университета им. Т. Шевченко. Публикуется с 2004 года. В литературоведении основная сфера интересов – русская советская литература 20-40-х годов прошлого века, русская литература первой волны эмиграции, литература о Великой Отечественной войне, литература Донбасса, генезис фантастической литературы. Публиковался в различных изданиях Донбасса, Украины, России. Автор книги очерков «Притяжение Донбасса» (Москва, 2016) и более 120 публикаций. Зам. главного редактора литературно-художественного альманаха «Крылья» (Луганск). Секретарь правления Союза писателей ЛНР с декабря 2014 года.

Печатается в сокращении

Пожалуй, слишком часто я слышал этот вопрос: «Почему вы не уехали?» Звучал он так часто, так настойчиво и с легким укором, упреком, что будь на моем месте кто-нибудь другой, то могло возникнуть даже чувство вины. Многие представляют войну пожаром. Вот, пожар (война) охватил твой дом. Бессмысленно в нем оставаться, нужно себя спасать, бежать от безумной стихии. Приблизительно так представляют себе войну те, кто задает мне подобный вопрос.

Но не следует сравнивать пожар – стихию, возникшую помимо чьей-либо воли, с войной. Война – не пожар, а поджог. И это в корне меняет значение. Поджог – это решение чьей-либо воли, осуществленное целенаправленно. Именно таким поджогом был охвачен (да и продолжает еще быть охваченным) Донбасс. А раз война – поджог, проявление воли другого существа, то почему я, неповинный в войне, должен испытывать чувство вины? Почему я, не поджигавший свой дом, должен бежать из него? Почему вопрос: «Зачем вы поджигали Донбасс?» не задают тем, кто виновен в этой войне, лживым украинским политикам? Может быть, если бы им задавали такой вопрос достаточно часто, то у них бы и пробудилось чувство собственной вины.

А мы, жители Донбасса, остались в своем доме, охваченном войной, для того, чтобы его спасти. Для того, чтобы никто не сказал после: «Зачем сожалеть об охваченном огнем Донбассе? Ведь там нет мирных людей». Для того, чтобы сохранить все подробности трагедии Донбасса, чтобы сохранить правду о всех несчастиях, обрушившихся на нашу родную землю и сказать ее в лицо беззастенчиво врущим украинским политикам и тем мировым силам, которые стоят за их спиной и прикрывают преступления своих украинских подопечных.

Нет, я не испытываю сожаления в том, что остался. Я был нужен здесь, я был нужен Луганску и луганчанам. И они мне были нужны. И разлука с Луганском, пусть и вынужденная, воспринималась бы мною как предательство. Read more

Большевики Донбасса и Киева против УНР

Тимур Хакимов

За два месяца до провозглашения Донецко-Криворожской Советской Республики 4 (17) декабря 1917 года в Киеве по инициативе большевиков был созван Первый советский съезд Украины для попытки перевыборов Центральной рады и создания советской Украины. Но на съезд прибыли без приглашения 670 делегатов от «Селянской спилки» и 905 делегатов от украинских армейских организаций. Прибывшие сами выписали себе мандаты делегатов, после чего 125 большевиков оказались в меньшинстве. Под давлением разъяренной, к тому же разогретой спиртным толпы, мандатной комиссии пришлось самораспуститься. Открывавший съезд председатель киевского комитета большевиков Владимир Петрович Затонский был попросту избит националистами. Примерно в это же время (9 декабря), в Харькове открылся III Областной съезд Советов рабочих и солдатских депутатов Донецкого и Криворожского бассейнов. В газете «Известия юга» сообщалось: «часть из покинувших краевой (киевский, прим.) съезд прибыла в Харьков и предлагает областному съезду… объединиться для совместного обсуждения политических вопросов». То есть, никто киевских большевиков в Харьков особо не приглашал.

Было решено назвать съезд «Съездом Советов рабочих и солдатских депутатов Украины при участии части крестьянских депутатов». Впоследствии – I Всеукраинский съезд Советов. Избран верховный орган власти — Центральный Исполнительный Комитет Всеукраинской Рады Рабочих, солдатских и крестьянских депутатов УНР (ВУЦИК, современники называли его «Цикука»), образовано правительство — Народный секретариат. Украина объявлена Республикой Советов рабочих, солдатских и селянских депутатов.

Интересны выдержки из резолюций: «съезд… признавая Украинскую Республику, как федеративную часть Российской республики, объявляет решительную борьбу гибельной… политике Центральной Рады…»

И отдельная резолюция о Донбассе:

…Донецкий и Криворожский бассейны представляют собою область однородную в хозяйственном отношении,

…съезд… протестует против преступной империалистической политики руководителей казачьей и украинской буржуазных республик, пытающихся поделить между собою Донецкий бассейн, и будет добиваться единства Донецкого бассейна в пределах Советской Республики».

РЭП СБУ ЛУГАНСК-БРЯНКА

2014 год, Луганск, записано в захваченном повстанцами здании СБУ

Всем нашима братьям, которые находятся рядом с нами в этой теме. Мы брянковское подразделение город Луганск СБУ посылаем привет. Не вешайте нос, ребята. Победа будет за нами!

Для поддержания бодрости духа

Шлем всем привет и рэпчик братухам.

Пусть взгляд наш уставший и во рту сухо

Улыбки натянем от уха до уха.

Вся наша Рада

России не рада,

Рвут на куски они гроздь винограда.

Нам ваше НАТО

Вовсе не надо

И мы не желаем детям гей-парада!

Ныне заахал заохал холоп

О панский порог разбил себе лоб

Но ни шагу назад — только вперед!

Ловите, типы, титушкин хип-хоп! Read more

Товарищ Артем поднимает шахтерское рабочее движение в Австралии и Донбассе

#Донбассвогне

Тимур Хакимов

Федор Андреевич Сергеев, более известный как «товарищ Артем» (подписывался «Артем (Сергеев)»), (7 (19) марта 1883 года — 24 июля 1921 года) — российский революционер, советский политический деятель.Член РСДРП(б) с 1902 года, основатель Донецко-Криворожской советской республики, близкий друг Сергея Кирова и Иосифа Сталина. Родился в 1883 году в селе Глебово Фатежского уезда Курской губернии в семье государственного крестьянина Андрея Арефьевича Сергеева, ставшего подрядчиком-артельщиком по строительству. В 1888 вместе с семьей переехал в Екатеринослав, где в 1892—1901 учился в местном реальном училище, которое окончил. Затем с 1901 года обучался в Императорском Московском техническом училище (ныне МГТУ им. Баумана). В том же году вступил в РСДРП. 2 марта 1902 года организовал студенческую демонстрацию, был арестован, исключен из училища и полгода отсидел в воронежской тюрьме. Получив «волчий билет» (запрет обучаться в вузах России), решил продолжить образование за границей. В 1902 эмигрировал в Париж, где обучался в Русской высшей школе общественных наук М. Ковалевского, слушал лекции Ленина, сблизился с семьей известного ученого Мечникова.

15 марта 1903 года возвращается в Россию и начинает нелегальную революционную деятельность в Донбассе. В январе 1905 года прибыл в Харьков, работая на паровозостроительном заводе, организовал революционную группу «Вперед», готовившую вооруженное восстание, возглавил большевистскую организацию. В декабре возглавил восстание в Харькове, быстро подавленное войсками. В декабре 1909 Особое присутствие Харьковской Судебной палаты приговорило его к пожизненной ссылке в Восточную Сибирь. Этапирован в село Ипыманское на Ангаре, Иркутской губернии. В 1910 году бежал за границу через Японию, Корею, Китай в Австралию. Жил в Харбине, Нагасаки, Гонконге, в Шанхае около года проработал в качестве кули. К июню 1911 он появился в Австралии, где основную часть времени прожил в Брисбене. К концу 1911 стал влиятельным лидером в Ассоциации Русских Эмигрантов Брисбена. Участвовал в деятельности Австралийской Социалистической Рабочей Партии, за организацию несанкционированных митингов сидел в Брисбенской тюрьме. За усилия объединить русских и австралийских рабочих, с его слов, «как класс, единую общественную группу»  Артема до сих пор помнят в кругу радикалов штата Квинсленд. Был известен под псевдонимом «Большой Том» и под именами Артем, Артимон, получил британское подданство. Эпизоды из его жизни положены в основу романа современного австралийского писателя Тома Кенилли «Народный поезд» (Tom Keneally, The People’s Train), опубликованного в 2009 г.1 мая 1917 организовал маевку в городе Дарвин, после чего вернулся в Россию через Владивосток. В июле 1917 прибыл в Харьков и вскоре возглавил большевистскую фракцию Харьковского совета, в 1918 году возглавил Донецко-Криворожскую советскую республику. Погиб в 1921 г. во время испытания аэровагона, возвращаясь из Тулы в Москву. Похоронен на Красной площади в Москве в братской могиле. Сын Артема, взятый после смерти отца на воспитание Сталиным, верил в то, что катастрофа была подстроена:— Катастрофа аэровагона, в котором возвращалась делегация после посещения Подмосковного угольного бассейна, судя по всему, была делом рук Троцкого…— Думаете, катастрофа была подстроена?— Безусловно. Как говорил Сталин, если случайность имеет политические последствия, к этому надо присмотреться. Выяснено, что путь аэровагона был завален камнями. Кроме того, было две комиссии. Одну возглавлял Енукидзе, и она увидела причину катастрофы в недостатках конструкции вагона, но Дзержинский говорил моей матери, что с этим нужно разобраться: камни с неба не падают. Дело в том, что для противодействия влиянию Троцкого Артем, по указанию Ленина, создавал Международный союз горнорабочих как наиболее передового отряда промышленного пролетариата. Оргкомитет этого союза был создан за несколько дней до катастрофы. Троцкий в то время представлял очень большую силу…»

Продолжение следует

Скрипка

#Донбассвогне

Дмитрий Крутиков

Родился в Москве в семье рабочего. Дважды был ранен на фронтах первой мировой войны (ему угрожала слепота). С 1919 года сражался в рядах Первой Конной Армии. Начав заниматься литературой, чтобы набрать жизненный материал, исходил пешком центральную часть России, Украину, работал чернорабочим на шахтах Донбасса, в рыбацких артелях на Азовском море. В 1925 году вышла его первая книжка “Голуби”, на следующий год – “Васька-кочеток” (обе для детей). Профессиональная работа писателя продолжалась всего семь лет, но за этот короткий срок он успел написать несколько повестей. По одной из них (“Белый Канн”, 1930 г.)  режиссер Я. Протазанов поставил один из первых звуковых фильмов “Две встречи”. Наибольшую известность получил сборник рассказов “Люди конные” (1928).

Я отбрасываю воспоминания о месте. На земле, говорю я, и беру только то, что касается ночи, человека и скрипки. Не у Воли ли Карабутовой случилось то, о чем я хочу рассказать? Кажется, нет. Но тогда где же?

В обозе, на широком украинском возу лежал я, щурясь вот в такое же небо. В нем все необычайно. Вот этот звездный мир, что сверкал в меня отраженным солнечным голубовато–холодным светом. Небо словно лесная поляна, усеянная любовными фонариками Ивановой ночи. А дальше, а выше сонмы таких же миров, которых я не вижу. И Федька Шуляк не видит, а Федька необычайно зорок. Он видит звезды днем. Никто, кроме меня, ему в этом не верит, и он хлестко ругается. Федька сидел с Ясеком на соседнем возу, сосредоточенно курил, слушал и, может быть, думал свою думу о далеком хуторе, над которым висит такая же ночь.

Ясек – Ясь Стрижалковский – доброволец, воспитанник сиротского дома. Он строен и миловиден, как девушка. Голос его журчит перекатами, и лицо с большими, всегда чему–то удивленными глазами, побледнело от лунного света и волнения. Я следил за ними.

– Федя, – говорил Ясек и прикладывал руки к груди.

– Федя, скрипка такой инструмент, такой нежный, хороший инструмент! Он лучше флейты. Вы думаете, это граната Новицкого, в которой пять три четверти фунтов пироксилина? Или это граната репчатая и похожая на лимон? Или это пулемет Шварц Лозе? Ах, нет, Федя! Скрипка хуже. Она не ранит, а прямо… прямо в сердце – и наповал. Когда я в первый раз взял эту прекрасную смерть в руки и только тронул смычком, вот так, чуть–чуть, ее первую струну, то я уже был убит. Я и теперь убит. Для вас, Федя, ваш мир. Для меня – мой. Для вас война – это… ну, как сказать? – убивать, что ли. Убивать, ходить с места на место, убегать, наступать, есть, пить и, простите меня, Федя, грубо ругаться. Для меня… Для меня – это музыка. Вы только послушайте, как поет каждая пуля, как поет каждый снаряд. Одни задорно, как будто стадо ребятишек на лугу. Другие – угрюмо, зловеще, как осенний ветер под окнами и в трубе вашей хаты. А в хате, может быть, больная мать или сестра. Третьи – жалобно, как дети, когда их несправедливо обидят. Как дети–сироты. Вот, вот… Люди не напрасно зовут пулю на излете сиротой. Дети – они долго и с надрывом плачут и даже во сне всхлипывают. А пулеметный огонь? Вы понимаете меня, Федя? Ах, как хорошо, что вы меня понимаете! Пулеметный огонь – это целая симфония. Это жуткие и сладостные сонаты. Вы помните бой под Лачиновой, когда они подпустили нас к брустверу и открыли огонь в сорок восемь пулеметов? Мы тогда легли и долго не могли подняться. Вы лежали недалеко от меня и, кажется, ругались. А я, ой, я лежал в сладкой истоме и слушал. Понимаете? Мне казалось, что это не поле в окопах и проволоке, а плавни в камышах, а я в лодке. Выходит ослепительное солнце, и через меня несчетными стадами летят лебеди. Так, знаете: шуюшуу или сссысииюссии. И шуршат камыши, и вода под лодкой слегка булькает. А ведь это просто, Федя. Это у них пулеметы обрабатывались, и в кожухах кипела и булькала вода. Или возьмите вы конную атаку. Когда эскадрон в полном составе развернулся в лаву и несется навстречу врагу. Вы заметили, Федя, как стонут и всхлипывают на бегу лошади?

– Знаешь, парень, давай помолчим за атаку. Ей–бо, спать охота. Завтра расскажешь. Давай кемарька* задавим. В разведку утром не послали бы… А я тебя понимаю. Ей–бо!

Федька зевал, возился, и под ним скрипел воз. Ясь тяжело вздыхал и печально соглашался.

–  Давайте, Федя. Спокойной вам ночи.

В ответ Федька храпел. Тихо гасли вверху светляки Ивановой ночи…

Ясек стоял перед командиром, покорный, взволнованный, с глазами, полными слез, и просил:

– Пустите, товарищ командир… Пустите.

Командир качал головой и теребил рукой концы своих черных пушистых усов.

– Куда ты? Ну? От работа с сосунами! Пятнадцать годов хлопцу, и он туда же.

– Я возьму мою скрипку, товарищ командир. Она в обозе. Пусть мне дадут цивильное платье, и я пойду. Я им буду играть и… и все узнаю.

Командир жеребцом покосился на Ясека, и по лицу его пробежала чуть заметная тень улыбки.

– Хм! Ты дело говоришь. Хм! Иди.

Он повернулся к старшине Егору Потатуеву и приказал:

– Послать пацана. Достать ему липу, барахла и пусть сваливает.

Ясек убежал за старшиной.

Дело было крепкое. В тылу у белых собрать сведения и вернуться вовремя. Три попытки до того были пусты. Собственно, пусты только две. Третья дала кое-что. При ней был изрублен Мартын Боговчук – конник первого взвода. Об этом мы узнали позже. В этот раз ушел Ясек. Он шел с радостью. С наивной детской радостью.

И когда он встал перед командиром, одетый в крестьянское платье и соломенную шляпу, со скрипкой в руках, весь эскадрон прибежал посмотреть на него.

– Товарищ командир, – говорил Ясек, и глаза его светились огоньками Ивановой ночи. – Верьте мне. Я их зачарую. Вот слушайте.

Он приложил скрипку к тщедушной груди и заиграл.

Ржали кони в широкой степи. Степь перекликалась едва уловимыми ковыльными шорохами. Степь плескалась ласковым, похожим на ласки матери, ветром. Стояли курганы татарских времен. Жуткие и таинственные. Реяли в синей шири беркуты и кобчики и клекотали и кычили. В хуторах загорались и гасли зори. В хуторах рождались и таяли девичьи песни.

– Ах, став, мой став, мои плакучие вербы. Где мой милый, где любимый мой? Скажите, подруги, вы не видали моего милого? На нем белая рубаха с вышитым воротом. На нем широкий малиновый пояс это я ему ткала в зимние ночи. Он лучше тополей, что за нашими хатами ласкают головами небо. Ах, подруги мои, где мой милый? Мне душны одинокие ночи в моей комнате. Нет моего милого. Его я люблю. Ой, как люблю я…

Стояли курганы казацких времен. Шумела шелестом степь… Взрывалась степь. Налетали смерчи. Вал на вал. Тьма и молния. – Лязгало железо о железо. Скрежетали зубы людей и коней. Развертывались алые полотнища.

– Ой, милые подруги. Остановите коней. Остановите потому, что впереди я вижу милого.

– Мы не можем остановить коней. Их ведет твой милый, а он как раненый олень.

Я понял. Ясек играл атаку. Начало ее. Когда он кончил, тишина долго плавала в предвечерней синеве, и командир смотрел себе под ноги, закусив левый ус. Долго стоял он так, кургузый, литой из чугуна, и Ясек повернулся к нам и приложил палец к губам.

– С–с–с–с!

Он сам спугнул думы командира.

–  Да, –  сказал командир, – добре играешь. Ступай. Як не ты… то… Иди.

Ясек ушел. Мы ждали три дня. И еще три. Срок кончился, и Ясек не вернулся.

Часто по вечерам я видел, как командир выходил за околицу села и садился на старый тополевый пень.

Он задумчиво мерил глазами пыльную дорогу, по которой ушел Ясь.

В то местечко, куда ушел он, мы ворвались на восьмые сутки. В полдень мы нашли Яся. Закоченевший труп его висел на телеграфном столбе, и на ногах у него висела скрипка с разбитой декой.

Я слыхал разговор Федьки с пулеметчиками.

– Чертова отрава, – говорил Федька. –  От играл человек! Видкиля що бралось? Такой пацан, шо и в сопли утопнэ, а як заграе – сам утопнэшь. На шо було посылать! Хиба ту сволокоту добрым визмешь? Э, ни! Нема в них сердця. Ну й и не будэ головы. Нехай!

 

* Кемарька задавить – поспать.