Узурпатор: Владимир и его сыновья

Татьяна Волоконская

Для того чтобы понять, что не так с Владимиром и его статусом в родовой цепи, нужно немного потеоретизировать об особенностях майората на Руси. Всё дело в том, что принцип «лествичного» наследования власти у Рюриковичей приводит, в общем-то, к закономерному результату. Горизонтальная передача престола с безжалостным вымарыванием из династической линии всех потомков князя, умершего прежде своих предшественников, оборачивается парадоксом: со сменой поколений великокняжеский титул постоянно смещается в сторону всё более младших ветвей рода. Невероятно важно при этом одно коварное обстоятельство: повышаясь в своём политическом статусе, представители этой самой младшей ветви остаются ровно на той же низкой родовой ступени. Иными словами, происходит рассинхронизация семейного и династического положения едва ли не каждого из Рюриковичей, сопровождающаяся естественной утратой наиболее, казалось бы, значимых для рода имён, «не положенных» младшим сыновьям, как бы ни была велика их фактическая власть.
Эта ситуация начинает складываться уже вокруг Владимира, но в его случае ещё и осложняется рядом дополнительных обстоятельств. Владимир – не просто первый из известных нам «младших» сыновей, оказавшихся на великокняжеском престоле, он – побочный отпрыск династии, насильственно узурпировавший власть. Своим участием в первой на Руси княжеской междоусобице он практически перечёркивает тщания своего отца Святослава восстановить «ущербного» сына в родовых правах, уделив ему престижный стол в Новгороде.

О кровавой распре между сыновьями Святослава история знает крайне мало, но Владимир в ней выступил, прямо сказать, не самой приятной фигурой. В самом факте внутридинастических столкновений, в которых представители одного рода оказывают явное предпочтение политическим интересам перед семейными, нет ни чего-то необычного, ни даже чего-то совсем уж недопустимого для того времени. Но ситуация складывается не на руку будущему крестителю Руси. Начинает столкновение, безусловно, Ярополк – и по причине (а может быть, что даже вероятнее, под предлогом), безусловно, смехотворной. Однако первое у Рюриковичей братоубийство – гибель Олега Святославича – происходит, во-первых, в бою, а во-вторых, по несчастному стечению обстоятельств: при беспорядочном отступлении при Овруче он был раздавлен во рву собственными лошадьми.

(Кстати говоря, не встречалось мне до сих пор ни у кого гипотезы, что знаменитый эпизод со смертью Олега Вещего мог возникнуть в том числе и из переиначенной истории об Овручском несчастье во время введения полулегендарного тёзки Олега Святославича в пантеон родоначальников Рюриковичей. А ведь сам собой напрашивается такой перенос: «И примешь ты смерть от коня своего». Неужто даже Фоменко в голову не приходило ничего подобного?)

И вот тут-то и начинается неудобное. Карамзин пишет об «искренней печали Ярополка о смерти Олеговой»; впрочем, он, вслед за летописью, вовсе не в Ярополке видит корень междоусобицы, называя истинным зачинщиком кровопролития воеводу Свенельда. Говоря откровенно, не самая удачная попытка снять вину с киевского князя: какими бы гнусными ни были намерения подстрекателя, однако же Ярополк на подстрекания поддался. Точно так же «воспользоваться случаем» он спешит, когда узнаёт о паническом бегстве Владимира из Новгорода и быстренько отправляет туда своего наместника, чтобы и этот удел присоединить к своим землям, как присоединил древлянский. Как-никак это всё же очевидный пример политической всеядности, и в другом случае о подобном же «без вины виноватом» в княжеской междоусобице Карамзин выскажется куда менее приязненно: «Летописец извиняет главного злодея, сказывая, что клеветники обманули его; но так обманываются одни изверги». Злодеем в тогдашних нравственных координатах Ярополка, конечно, никак не назовёшь, но политическая податливость вкупе с немалой толикой политического хитрованства его явно отличали.

Впрочем, в печаль Ярополка по Олегу поверить нетрудно: не такая была женщина княгиня Ольга, чтобы воспитать поганцев, способных злорадно торжествовать, совершив братоубийство. И в этом контексте интересно другое: летописи сообщают об испуганном бегстве Владимира, последовавшем то ли за вестью о начале междоусобицы, то ли уже за известием о гибели Олега, – но не указывают на то, что испуг этот был как-то обоснован действиями Ярополка. Собирался ли он вообще идти на Новгород после присоединения древлянской земли? Хотя, разумеется, не собираясь сейчас, окрылённый успехом Ярополк мог засобираться потом, и в конце концов Владимиру лучше знать норов брата и его ближайших сподвижников… Однако факт остаётся: о злом умысле Ярополка против Владимира у нас свидетельств, кажется, нет.

Но Владимир бежит – и не куда-нибудь, а «за море к варягам», как сообщает Карамзин. Это вполне себе свидетельство в пользу «норманнской» теории происхождения Рюриковичей, тем более что у варягов Владимир явно оказывается не на положении рядового беженца. Начнём с того, что междоусобица князей имеет место в 977–978 годах, а именно в это время у Владимира рождается старший сын Вышеслав. Согласно «Родословной книге Всероссийского дворянства», его матерью была норвежская княжна Олава, а именно к норвежскому ярлу Хакону Могучему, по некоторым сведениям, и бежит русский князь. Впрочем, всё это гадательно, в других источниках матерью Вышеслава названа неизвестная «чехиня», которую в этом случае Владимир вполне мог взять с собой при бегстве. Гораздо важнее другое: пробыв «за морем» около двух лет, он возвращается на Русь с большим варяжским войском, что опять-таки может быть косвенным подтверждением родственных связей Владимира с варягами. Карамзин предлагает другое объяснение возникновению этого союза: за два года русский князь мог принимать деятельное участие в каких-нибудь из многочисленных военных походов норманнов и в этих боях приобрести необходимые связи. Нельзя, впрочем, забывать, что Владимир в этот период ещё очень молод и вряд ли отличается большими воинскими навыками, так что место в норманнской дружине мог получить только в счёт уже имевшихся сношений между варягами и Рюриковичами.

Что можно противопоставить этим предположениям? Другие предположения: например, что какая-то варяжская дружина, в силу вообще свойственного этому народу военного авантюризма, попросту «поставила» на Владимира в славянской междоусобице, справедливо рассчитывая на получение всяческих привилегий в случае удачи всего замысла (или славной гибели в случае проигрыша – против чего скандинавы никогда не возражали). Так или иначе, у нас имеется результат: уже во втором поколении обратившихся к славянской культуре Рюриковичей норманнское влияние возвращается в едва ли не пугающих размерах, поскольку гражданскую войну с Ярополком Владимир таки выиграл.

Ярополк при этом погибает, и смерть его далеко не так чиста, как это было в случае с Олегом. Использовав купленных агентов во глубине сибирских руд чужого стана и продемонстрировав верх политического притворства, Владимир заманивает брата в ловушку, где тот и принимает практически мученическую смерть: «Предатель ввел легковерного Государя своего в жилище брата, как в вертеп разбойников, и запер дверь, чтобы дружина Княжеская не могла войти за ними: там два наемника, племени Варяжского, пронзили мечами грудь Ярополкову…» (Н. М. Карамзин). Акцент на том, что непосредственными исполнителями Владимирова «заказа» являются варяжские наёмники, сделан неслучайно. С одной стороны, вина за злодейское умерщвление великого князя возлагается на чужеземцев, но с другой – братоубийственная война, развязанная Владимиром, оказывается отягощена дополнительным прегрешением: новгородский князь приводит на свою землю иностранное войско.

За подобные же поступки то ли сын, то ли племянник Владимира Святополк получит, как бы это помягче сказать, неприятное прозвание «Окаянный». И с политической точки зрения то обстоятельство, что Святополк приводит в Киев сначала печенежские отряды, а затем и вовсе польское войско во главе с самим королём Болеславом Храбрым, становится куда большей подлостью по отношению к русскому народу, чем убийство Бориса, Глеба и (традиционно забываемого) Святослава Владимировичей. Однако, в отличие от последовательной и непримиримой демонизации Святополка, историческая память о Владимире предпочитает предать забвению его неприглядное прошлое – что многое говорит нам как о лицемерной избирательности этой самой памяти, так и о её сплошной мифологизации.

(Кстати говоря, интересны причины, по которым у Святополка оказываются иностранные союзники. Сказать что-либо определённое о печенегах нельзя: их родо-племенное социальное устройство и отсутствие у них государства в прямом смысле этого слова заставляют предположить, что платой за участие в братоубийственной войне для печенегов могло стать простое разрешение грабить трупы, захватывать пленных и творить прочие безобразия. Но вот соглашение с Болеславом Храбрым упрочено брачным союзом: Святополк женат на его дочери, и вторжение польских войск на территорию Руси представляется помощью Болеслава зятю и местью за пленённую Ярославом Мудрым дочь. Хотя сразу же после этого объяснения Карамзин, особо не таясь, называет подлинный интерес польского короля в русской буче: «желал возвратить Польше города Червенские, отнятые Владимиром у Мечислава». Тем не менее наличие междинастического брака необходимо в качестве благовидного предлога этой интервенции – так что, вероятно, и князь Владимир получил варяжскую помощь при тех же входных данных.)

Почему Владимир избежал участи Святополка Окаянного? Здесь, без сомнения, действовал целый пучок причин и смягчающих обстоятельств. Во-первых (и в-главных), юношеские злодеяния Владимира – а сюда, кроме убийства Ярополка, относится ещё и расправа над Полоцком и его князьями – прочно заслонены его культурно-политической деятельностью на посту великого князя. Во-вторых, Владимир и Святополк бесчинствуют, так сказать, по разные стороны от той черты, которую провело в истории Древней Руси принятие христианства, – и на злополучного Святополка падает недобрая слава Каина, чего счастливо избежал тогда ещё остававшийся язычником Владимир. Ну и в-третьих (и на ранних этапах даже более «в-главных», чем во-первых), память о Владимире, подкреплённая смывающей дохристианские грехи канонизацией, формируется под пристальным вниманием его правящих потомков, тогда как Святополк в интересах этих же правителей должен был быть елико возможно очернён, поскольку правители эти приходились потомками не просто Владимиру, а победителю Святополка Ярославу Мудрому.

Но это всё подтасовки будущего времени, а в настоящем занявший киевский престол Владимир вынужден в одиночку сталкиваться с «неудобными» последствиями своих дел. Возможно, его нельзя назвать преступником с религиозной точки зрения тогдашней языческой Руси, но в контексте своего рода он, безусловно, преступник, потому как нарушает недвусмысленно выраженную волю своего отца Святослава (захватив не предназначавшийся ему киевский стол), а также волю всех своих предшественников по властной вертикали (спровоцировав возвращение варяжского влияния на повернувшую на путь славянизации Русь).

Всё это вместе ставит Владимира в крайне неловкое положение канатаходца меж двумя безднами. С одной стороны, ему выгоднее позиционировать себя как основателя вообще новой династии (и с исторической точки зрения так оно и есть), потому что, во-первых, его принадлежность к прежней несколько сомнительна, а во-вторых, разорвана его собственными деяниями. С другой стороны, его княжеский статус и легитимность его прав на киевский престол могут быть подтверждены только его связью с этой прежней династией. Тот же самый проклятый дуализм, если задуматься, окрашивает и его непростые отношения с варяжскими союзниками: он обязан им своей властью, но этот долг невыгоден ему как киевскому князю, нацеленному на личное управление суверенным государством.

Именно эта длинная и запутанная цепь событий, династических браков и долговых обязательств и оказывается подоплёкой того, как подходит Владимир к формированию антропонимикона своего рода.

Понятно, что имя старшего сына подбирается Владимиром исходя из его собственного статуса на 977–978 годы. Он пока ещё младший (во всяком случае не старший) сын, да ещё и не вполне законный, и судьба его конфликта с Ярополком ещё не решена, так что рассчитывать на славные имена предков ему не приходится. Поэтому Вышеслав – не Рюрик, не Игорь, не Святослав и так далее. Вероятно, потому же он и не Олег: назвать сына в честь недавно погибшего брата в качестве знака протеста его убийце Ярополку было бы очень красивым жестом, но «в нагрузку» получилось бы ещё и напоминание об Олеге Вещем. Между тем в устной родовой памяти, сохраняющей династическое прошлое для последующих летописей, Олег Вещий (или же одна из составляющих его образ исторических личностей) выступает как защитник тождества княжеской власти и родового старшинства: его право на свержение Аскольда и Дира – в опеке над «законным» князем Игорем. Актуализация такого предка Владимиру, выступающему в этот момент в роли жертвы Ярополка и лелеющему планы открытого противостояния ему, невыгодна. Поэтому ребёнок получает имя «Вышеслав» – тоже свидетельство о неслабых амбициях Владимира, если что: тут вам и связь с именем деда в обход правящего князя Ярополка, и значимый первый корень «высший» (высший по отношению к кому?), – но свидетельство осторожное до хитрости.

Но вот Владимир на киевском престоле, и уже не имеет значения, старший он сын Святослава или младший, потому как он единственный оставшийся в живых. Из-за многочисленных Владимировых жён трудно однозначно выстроить по старшинству их сыновей, однако по крайней мере первые три отпрыска, родившиеся в семье великого князя, не получают точных имён из родословного древа Рюриковичей. Вместо этого Владимир начинает очень искусную игру.

Повторять имя отца нельзя: он только что нарушил его волю. Повторять имя брата нельзя: Владимир сам же его умертвил. Не повторять имен непосредственных предшественников на киевском престоле нельзя тем более: только та власть легитимна, передача которой непрерывна. Вдобавок злополучный Святополк (которому ещё только предстоит стать Окаянным, но проблемы вокруг него начинаются уже теперь) отличился опасной невнятностью происхождения: то ли он сын Владимира от вдовы Ярополка, то ли сын той же самой вдовы от Ярополка, родившийся посмертно и уже после пленения Владимиром его матери. Из клубка противоречий Владимир, надо отдать ему должное, выпутывается очень изящно: для «странного» ребёнка он составляет имя из фрагментов имён Святослава и Ярополка. Поистине Соломоново решение: имена предшественников повторены, но не буквально; имя Святополка отсылает к имени его вероятного отца, но отсылка к имени безусловного деда оказывается первее и «подавляет» память о Ярополке. Кроме того, Святополк и старший сын Владимира от Рогнеды Полоцкой Изяслав – приблизительные ровесники, и имянаречение интересным образом уравнивает их в правах. Возможное родовое старшинство Святополка обозначено тем, что его имя более тесно связано с прошлым династии; возможное реальное старшинство Изяслава (и уж точно большая значимость для Владимира, так как в этом случае его отцовство бесспорно) – тем, что он лучше вписан в настоящее этой самой династии: его имя перекликается с именем Вышеслава и с именами будущих сыновей великого князя. Литвина и Успенский выразительно демонстрируют, как постепенно увеличивающаяся цепочка имён Владимировых отпрысков, большая часть которых будет оканчиваться на –слав, начнёт в буквальном смысле выталкивать Святополка из княжеского рода, предупреждая грядущую распрю.

Следующий сын Владимира получает имя «Ярослав», сконструированное из оставшихся обрезков имён Святослава и Ярополка. Этот выбор явно свидетельствует о том, что Владимир постепенно утверждается на киевском престоле: он уже осторожно прощупывает почву – вводит напоминание о предшественниках в круг собственных сыновей, почти не опасаясь, видимо, что такое напоминание способно поколебать его власть. Здесь уже «кусочек» от брата оказывается первее «кусочка» от отца, но риска тут мало: Ярослав – всего лишь четвёртый ребёнок, и Владимир пока даже не подозревает, что его внутренний конфликт со Святополком и Изяславом приведёт Ярослава после смерти Вышеслава на новгородский стол, откуда тот уже вправе будет претендовать и на престол киевский. На момент же рождения его родовой статус никак нельзя назвать значительным.

Когда «проба» с Ярославом оказывается успешной, Владимир решается на более смелый шаг. Одному из следующих сыновей он даёт полное имя своего отца – Святослав. С точки зрения рода проступок неслыханный – запихивать память о великом князе так далеко вглубь династической лестницы, вот только рядом с Владимиром нет никого, кто имел бы право и авторитет поставить ему это на вид. К тому же Владимиру крайне важно укрепить провисшую нить наследования власти. Впрочем, отдав таким образом дань прошлому (наконец-то он может сделать это безбоязненно!), он резко понижает статус имени «Святослав» для будущих поколений Рюриковичей. Действительно, если у исследователей Святослав Игоревич, не в пример Рюрику, Олегу и Игорю, не вызывает сомнений ни в своей реальности, ни в своем тождестве самому себе, то для своих ближайших потомков он парадоксально оказывается фигурой легендарной, принадлежащей дохристианской и доисторической эпохе. Поэтому Рюриковичи (а точнее, наверное, было бы сказать – Владимировичи), используя имя «Святослав», апеллируют не к отцу, а к сыну князя Владимира, что автоматически делает это имя малозначительным с точки зрения властной семантики. Святославами нарекаются преимущественно не старшие, а подчас и вовсе самые младшие сыновья. Даже в черниговской ветви Рюриковичей, ведущей начало от Святослава Ярославича, почти не наблюдается отступлений от этого нового принципа.

Не касаясь прочих многочисленных сыновей Владимира, остановимся напоследок на одном из самых младших его отпрысков – Глебе, с которым связана проблема взаимоотношений киевского князя с его варяжскими друзьями. Норманнская «партия» при дворе киевского князя получает неожиданное подкрепление от насильственного союза Владимира с полоцкой княжной Рогнедой Рогволодовной, тоже варяжкой по происхождению. Всех старших сыновей, за исключением сомнительного Святополка, Владимиру рожает именно она, и потому вдвойне значимо, что хоть и запоздалое, но яркое династическое имя «Святослав» киевский князь даёт ребёнку от другой жены. Завоевав престол с помощью норманнских родственников/покровителей/боевых товарищей, Владимир закономерно начинает тяготиться этой связью, ставящей преграды его самовластию. В следующем поколении в той же ситуации окажется обременённый польской заботой Святополк, который сразу же после завоевания Киева становится вынужден предать недавних друзей: «боясь долговременной опеки тестя и желая скорее воспользоваться независимостию, тайно велел градоначальникам умертвить всех Поляков, которые думали, что они живут с друзьями, и не брали никаких предосторожностей» (Карамзин). Но Святополк на тот момент – в положении цугцванга: избавившись от угрожавших его власти поляков, он «услужил врагу своему» – Ярославу Мудрому, как раз подоспевшему с войском. Владимиру и тут повезло больше: на Руси не оказалось других политических сил, кроме него самого и его заклятых варяжских друзей, поэтому он без особых последствий сумел избавиться от большей их части, отослав к другим своим приятелям – византийцам. Однако часть норманнов всё же остаётся при киевском князе на правах воевод. Конечно, отрадно полагать, что Владимир оставляет при себе лучших, действительно способных помочь ему в нелёгком деле управления государством, – но так или иначе к этому высокому статусу, без сомнений, прилагается куда менее отрадное положение почётных заложников. Не допуская варягов к власти, Владимир вынужден поддерживать с ними добрососедские отношения, а ничто так не способствует этому, как наличие под боком дорогих гостей и помощников с отчётливо обозначенной удавкой на шее. Болеслав Храбрый, изгнанный из Киева вероломными действиями Святополка, тоже увезёт с собой всех женщин княжеского рода, до которых сумеет дотянуться, чтобы обеспечить своей стране нейтралитет с русскими и сохранение червенских земель. Владимир же, как свидетельствует его семейная политика, найдёт и другие способы гарантировать лояльность варяжских соседей [см. прим. 1].

С одной стороны, в Новгороде, этом русском форпосте в норманнском окружении, правят княжата от варяжских жён: Вышеслав, а после него Ярослав. Но с другой стороны, всем этим детям, несмотря на полунорманнское происхождение, даются подчёркнуто славянские имена, от них же, в свою очередь, требуется беспрекословное повиновение отцовскому влиянию: строптивость Изяслава и его привязанность к матери лишат его новгородского стола, а в долгосрочной перспективе и вовсе оторвут начатую им родовую линию от остальных Рюриковичей. Кроме того, отнюдь не стремясь упрочить норманно-русский союз, Владимир сватает своих дочерей замуж в западные земли, к венграм и полякам.

Ну и, наконец, его собственные браки, безусловно, имеют политический характер. Летопись представляет Владимира большим женолюбом, однако, даже не обсуждая это свидетельство с точки зрения его физиологического правдоподобия, отметим, что определяющим фактором заключения новых союзов всё-таки становится геополитика. Кроме Рогнеды и полумифической Олавы, Владимир не берёт супруг из Скандинавии, предпочитая западнославянские земли и венец всего – Византию. И в высшей степени примечательно, что не от варяжки Рогнеды, но от одной из этих супруг (возможно, что и от знаменитой Анны Греческой) рождается его единственный сын со скандинавским именем – Глеб.

Почему он именно Глеб? Всё потому же: Владимир крайне осторожно подходит к собственному родовому наследству. Младший сын, западного или южного происхождения, ещё и имя получает из всех возможных не самое громкое. Аккуратным политическим жестом, полным двусмысленностей и экивоков, это решение становится в том случае, если Владимир просто взял какое-нибудь из скандинавских имён, ещё не закреплённое в антропонимиконе Рюриковичей. Но совсем блестящим его выбор оказывается в прямо противоположной ситуации: если он как раз и апеллирует к родовой памяти.

Если мы действительно допустим, что невинно убиенный за приверженность христианской вере Глеб Игоревич, дядя Владимира, – не плод фантазии автора Иоакимовской летописи (а сама она – не плод фантазии Татищева), киевский князь поступает очень мудро. Из всех скандинавских имён своего именослова он выбирает наиболее «прирученное», само противостоящее своей генеалогии прикреплённой к нему христианской смысловой нагрузкой. Выбор более чем естественный, так как Глеб Владимирович рождается уже после крещения Руси. Впрочем, здесь работает и обратная связь: будучи канонизирован в чине христианского мученика, Глеб Владимирович мог спровоцировать автора Иоакимовской летописи на ретроспективное создание прамученика Глеба Игоревича для объяснения появления в антропонимиконе имени «Глеб», которое на самом деле Владимир мог ввести в именослов самолично.

Под конец стоит отметить, что с Владимиром оказывается связан исторический парадокс: закладывая основы славянского именослова Рюриковичей, он сам же подготавливает и последующее разрушение этого именослова, обращая Русь в христианство с присущими этой религии крестильными именами. Впрочем, последствия семейной и антропонимической политики Владимира во многом расходятся с его первоначальными установками. Политика сдержек и противовесов, которую он демонстрирует в распределении имён и заключении междинастических союзов, рушится, когда Святополк Окаянный последовательно выкорчёвывает из родового древа большую часть своих «нескандинавских» братьев и себя самого, предоставляя остальным возможность устраниться самостоятельно. Уже через поколение среди правителей Руси останутся сплошь потомки не просто Владимира Святославича, а Владимира и Рогнеды.

Наиболее же влиятельной фигурой для династической политики Рюриковичей станет Ярослав Владимирович Мудрый, женатый на шведке Ингегерд, а своим именем живо напоминающий о Ярополке Святославиче, от воспоминаний о котором так тщился избавить династию его отец.

Источник

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*