Archives:

  • Анна Долгарева

    Дело было в Киеве,
    в четырнадцатом году.
    Я приехала с рюкзаком, в тельняшке и джинсах.
    Он встретил меня на площади, мы пошли в кабак.
    Пили пиво и ели еду.
    Говорили о жизни.
    Это были ненужные слова,
    неправильные были слова.
    Он сказал, что не хочет совсем воевать.
    Я сказала, что не хочу воевать.

    Не то чтобы мы не любили риска,
    но с детства учили нас не убить.
    Спустя год
    меня назовут террористкой,
    но я по-прежнему умею только любить.

    Я сказала, что пойду на войну тогда,
    если сама она придет ко мне. Возьмет за руку и скажет: «Я тут».
    Он сказал, что слова – это дым и вода,
    и что он пойдет, когда призовут.

    Я допила и сказала, что ни черта не верю,
    что сама убивать не буду,
    что пойду в военкоры, медсестры или связисты.
    Не записывайте меня, пожалуйста, в гуманисты,
    феминисты, деисты или еще какие-то исты,
    просто я скорее хил и саппорт, чем артиллерия.

    Мы ушли из кабака, мы нашли качели,
    мокрая была от дождя земля.
    Он сказал, что это не будет иметь значения,
    если ему придется стрелять.

    Что он выстрелит в меня, как в любого другого,
    потому что мы по разные стороны баррикад,
    потому что это закон войны; никакое слово
    не порушит его, закон этот древен и свят.

    «Если, конечно, — добавил он, — я смогу заставить себя стрелять».

    Мы снова пили, до позднего, кажется, вечера,
    обнимались и истину искали в вине.
    Мы точно знали, что дружба – это все-таки вечное,
    во всяком случае, пока мы не на войне.

    «Это не мешает мне тебя напоить, — сказал он, — пока мы не на войне».

    Лучше бы война никогда не приходила ко мне.
    Лучше бы мы умерли оба в то лето,
    спокойно, во сне.

    Источник

    Поделиться в соц. сетях

    0

    Posted by admin @ 08:46

    Tags:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.