• Нина Ищенко

    8 ноября 2014 года
    Кто хочет представить себе мироощущение обычных людей в необычных обстоятельствах, не сводки с фронтов, а что происходит в душе, как это на самом деле, для того нет лучше автора, чем Паустовский.

    Садовник жаловался, что сейчас цветы нужны только для похорон и
    торжественных заседаний. Каждый раз, когда он заговаривал об этом, одна из
    женщин — худая, с бледными светлыми глазами — как бы смущалась за него и
    говорила мне, что очень скоро они наверняка будут выращивать цветы для
    городских скверов и для продажи всем гражданам.
    — Что бы вы ни говорили,— убеждала меня женщина, хотя я и не возражал
    ей,— а без цветов человеку обойтись невозможно. Вот, скажем, были, есть и
    будут влюбленные. А как лучше выразить свою любовь, как не цветами? Наша
    профессия никогда не умрет.
    Иногда садовник срезал мне несколько левкоев пли махровых гвоздик. Я
    стеснялся везти их через голодную и озабоченную Москву и потому всегда
    заворачивал в бумагу очень тщательно и так хитро, чтобы нельзя было
    догадаться, что в пакете у меня цветы.
    Однажды в трамвае пакет надорвался. Я не заметил этого, пока пожилая
    женщина в белой косынке не спросила меня:
    — И где это вы сейчас достали такую прелесть?
    — Осторожнее их держите,— предупредила кондукторша,— а то затолкают
    вас и все цветы помнут. Знаете, какой у нас народ.
    — Кто это затолкает? — вызывающе спросил матрос с патронташем на
    поясе и тотчас же ощетинился на точильщика, пробиравшегося сквозь толпу
    пассажиров со своим точильным станком.— Куда лезешь? Видишь — цветы.
    Растяпа!
    — Гляди, какой чувствительный! — огрызнулся точильщик, но, видимо,
    только для того, чтобы соблюсти достоинство.— А еще флотский!
    — Ты на флотских не бросайся! А то недолго и глаза тебе протереть!
    — Господи, из-за цветов и то лаются! — вздохнула молодая женщина с
    грудным ребенком.— Мой муж, уж на что — серьезный, солидный, а принес мне
    в родильный дом черемуху, когда я родила вот этого, первенького.
    Кто-то судорожно дышал у меня за спиной, и я услышал шепот такой тихий,
    что не сразу сообразил, откуда он идет. Я оглянулся. Позади меня стояла
    бледная девочка лет десяти в выцветшем розовом платье и умоляюще смотрела на
    меня серыми, как оловянные плошки, глазами.
    — Дяденька,— сказала она сипло и таинственно,— дайте цветочек! Ну,
    пожалуйста, дайте.
    Я дал ей махровую гвоздику. Под завистливый и возмущенный говор
    пассажиров девочка начала отчаянно продираться к задней площадке, выскочила
    на ходу из вагона и исчезла.
    — Совсем ошалела! — сказала кондукторша.— Дура ненормальная! Так
    каждый бы попросил цветок, если бы совесть ему позволяла.
    Я вынул из букета и подал кондукторше вторую гвоздику. Пожилая
    кондукторша покраснела до слез и опустила на цветок сияющие глаза.
    Тотчас несколько рук молча потянулись ко мне. Я роздал весь букет и
    вдруг увидел в обшарпанном вагоне трамвая столько блеска в глазах,
    приветливых улыбок, столько восхищения, сколько не встречал, кажется,
    никогда ни до этого случая, ни после. Как будто в грязный этот вагон
    ворвалось ослепительное солнце и принесло молодость всем этим утомленным и
    озабоченным людям. Мне желали счастья, здоровья, самой красивой невесты и
    еще невесть чего.
    Пожилой костлявый человек в поношенной черной куртке низко наклонил
    стриженую голову, открыл парусиновый портфель, бережно спрятал в него
    цветок, и мне показалось, что на засаленный портфель упала слеза.
    Я не мог этого выдержать и выскочил на ходу из трамвая. Я шел и все
    думал — какие, должно быть, горькие или счастливые воспоминания вызвал этот
    цветок у костлявого человека и как долго он скрывал в душе боль своей
    старости и своего молодого сердца, если не мог сдержаться и заплакал при
    всех.
    У каждого хранится на душе, как тонкий запах лип из Ноевского сада,
    память о проблеске счастья, заваленном потом житейским мусором.
    Во время скитаний по окраинам Москвы и по Ноевскому саду я уходил в ту
    зону тишины, что так неправдоподобно близко окружала город. Эти уходы среди
    оглушительных событий были понятны. Ведь события не успевали последовательно
    сменять друг друга, а накапливались по нескольку за день.
    Обыкновенная жизнь существовала рядом, почти в нескольких шагах от
    величайших исторических дел. В этом тоже была, должно быть, своя
    закономерность.

    Повесть о жизни, книга 3.

    Поделиться в соц. сетях

    0

    Posted by admin @ 07:17

    Tags: , , , ,

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.