Как провести досуг в Луганске. Афиша мероприятий

<< >>

Русский культурный архетип как основание русской модерности

Ищенко Н. С. Русский культурный архетип как основание русской модерности

Ищенко, Н. С. Русский культурный архетип как основание русской модерности / Н. С. Ищенко // Вестник развития науки и образования. – № 7. – 2018 г. – С. 57 – 65.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Мария Глубокая

 
В одном небольшом Деркульском селе жила-была пара недавно поженившихся молодых людей. Перебивались они кое-как, толком у них житье-бытье не получалось – то одного нету, то другого не хватает. Вот и говорит однажды муж Алексей своей молодой жене:
 
– Надумал я на рудники на заработки податься, заработаю деньжат, вернусь, хатенку поставим, коровку купим. Детей, слава богу, у нас пока что нет, поживи какое-то время у своих родных.
 

Read more

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Проблемы теоретического осмысления социокультурных трансформаций

Нина Ищенко

УДК 130.2:316.2

Изучение общества в целом и его изменений представляет собой самую сложную задачу научного познания. Используя структурно-функциональный подход, общество можно представить как социокультурную систему социетального уровня. В настоящее время ни одно общество на земле не развивается изолированно, и все социумы в той или иной степени включены в общую систему, взаимодействуя с разными культурами. Варианты изменений общества в этих условиях очень разнообразны, и весь спектр идущих в социуме процессов представляет собой социокультурную динамику данного социума. Важной частью социокультурной динамики являются социокультурные трансформации, изменяющие всю социокультурную систему социетального уровня и влияющие на каждую ее подсистему. Хотя изучение социокультурных трансформаций очень важно для понимания глобальных процессов, идущих в обществе, нельзя считать концептуализацию этого вопроса удовлетворительной. В современной науке существует несколько разных теорий, описывающих социокультурные трансформации. Их анализу посвящена данная статья. Read more

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Борьба с изгоями: Ростиславичи-Галицкие

Татьяна Волоконская

Вообще говоря, в отношении Ярославичей к Изяславичам-Полоцким ощущается сильная трагикомическая струя: уж так им хочется выставить неугомонного Всеслава Чародея аспидовым отродьем и чёрной немочью, что местами это выходит совсем поперёк здравому смыслу. Казалось бы, нежная (и не менее трагикомическая) привязанность Всеслава к домашнему уделу должна бы несколько успокоить подозрения правящей ветви насчёт его притязаний на киевский стол – ан нет! Создаётся впечатление, что старательное раздувание пугала из полоцкого князя на страницах официальных летописаний нужно Ярославичам затем, чтобы снизить накал их собственных внутренних разборок, которые в противном случае выступили бы вперёд во всей их неприглядной мерзости.
Read more

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Путешествие из Петербурга в Москву и дальше

Нина Ищенко

Этой осенью я снова побывала в двух наших столицах — Москве и Петербурге. Поездка была короткой, но впечатлений было много. Буду постепенно делиться самыми примечательными. 
Теоретически можно найти в сети фотографии красивого города, даже скачать путеводители и прочитать, где ты был и что видел. Совершенно необязательно становиться самому под объектив — это ничего не прибавляет к культурной значимости объекта. Зато, скажу я, это многое прибавляет к жизни путешественника. Со времен, описанных Проппом в «Исторических корнях волшебной сказки», любое путешествие это путешествие в другой мир. То есть, разумеется, в Другой Мир. Другой Мир отделён от реальной жизни, иноприроден повседневности, и если ты не Шерлок Холмс, путешествующий не выходя из кабинета, единственный способ убедить себя самого, что ты был в ином космосе, это сувенир и фотография. Фотография, на которой ты изображён или которую по меньшей мере ты сделал. Итак.

Путешествие в страну смыслов: менталитет в фотографиях
Read more

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

21 сентября (3 октября) 1895 г. родился Сергей Есенин

 
Великий русский поэт Сергей Есенин и по сей день считается очаровательным пьяницей-дебоширом. На самом деле этот образ создавался, как бы сейчас сказали, ради пиара. Впрочем, пиар этот обернулся для поэта трагедией.
 
Когда юный Есенин только приехал в Петроград из Рязанской губернии, он был практически непьющим. Но так вышло, что первое стихотворение Есенина, которое стало популярным, был «Хулиган»:
 
Дождик мокрыми метлами чистит
Ивняковый помет по лугам.
Плюйся, ветер, охапками листьев,—
Я такой же, как ты, хулиган.
 
Публике понравился образ озорника, и Есенин на пути к славе продолжил развиваться в этом направлении. В итоге он создал целый цикл стихотворений «Москва кабацкая». Вот строки стихотворения «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…» из этого цикла:
 
И я сам, опустясь головою,
Заливаю глаза вином,
Чтоб не видеть в лицо роковое,
Чтоб подумать хоть миг об ином.
 
На его выступления ходили проститутки. Это очень веселило друзей Есенина, и они даже пытались разговаривать с ними о поэзии. Однажды у одной проститутки они спросили, какие поэты ей нравятся. Та ответила: «Пушкин… Сергей Александрович тоже хорошо пишут, только уж очень неприлично».
 
Имидж Есенин развивал своими выходками. Во время своих выступлений он громко свистел в два пальца, матерился со сцены, в ресторанах дебоширил и дрался. Правда, на самом деле Сергей был абсолютно трезв. Выпивал он совсем чуть-чуть для вида, а потом притворялся мертвецки пьяным.
 
Впрочем, постепенно Есенин начал заигрываться вскоре стал пить всерьез.Однажды Есенину в пьяном угаре почудилось, что у него кровоточат десны. Он решил, что заболел сифилисом, и посреди ночи чуть не выломал дверь в квартире доктора.
 
Пьяный посылал чекистов к черту. Публично и в лицо.
 
Напившись до поросячьего визга, вместе с друзьями-поэтами расписал стены православного храма своими строками из «Преображения»:
 
Облаки лают,
Ревет златозубая высь…
Пою и взываю:
Господи, отелись!
 
Женившись на Айседоре Дункан, он отправился в путешествие по загранице. Везде пил и дебоширил. Только уже без притворства. В Америке на въезде его как гражданина Советской России предостерегли: «Будете выкрикивать коммунистические лозунги – сразу же выдворим из страны». Есенин никогда не был замечен в особой любви к марксизму-ленинизму, но тем не менее, при первой возможности напившись, он начинает кричать на весь ресторан «Долой буржуев» и «Вся власть Советам!» На его счастье никто из присутствующих не знал ни слова по-русски.
 
Он брал в издательствах авансы, обещая принести стихи и пропадал. Редакторы даже сговаривались отказывать Есенину в публикации, пока он не исправится.
 
Впрочем, все вокруг всячески старались помочь поэту. В частности – представители власти. Милиция получила указание доставлять Есенина в участок, отрезвлять и сразу же отпускать. Известный советский государственный деятель Христиан Раковский просил Феликса Дзержинского спасти жизнь поэта: «Пригласите его к себе, проборите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать…».
 
Несмотря не глубокие запои, Есенин в этот период жизни много работает. Он пишет свои лучшие произведения. Например, поэму «Черный человек»:
 
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
 
В конце 1925 года друзья определили Есенина в платную психоневрологическую клинику. Тот прошел полный курс лечения. Но как только его выписали, снял все деньги со своей сберкнижки и уехал в Ленинград. Там он поселился в гостинице «Англетер». В той самой, где и закончилась его жизнь.
 
28 декабря 1925 года Сергей Есенин был найден повешенным. Незадолго до этого он написал кровью (не было чернил) свое последнее стихотворение:
 
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
 
Уже в 1970-е выдвигается версия о том, что это было убийство. Якобы Есенина убили чекисты и инсценировали суицид. Специально созданная для расследования комиссия 1989 году эту версию опровергла. Ее председатель Юрий Прокушев заявил: «Опубликованные ныне „версии“ об убийстве поэта с последующей инсценировкой повешения, несмотря на отдельные разночтения…, являются вульгарным, некомпетентным толкованием специальных сведений, порой фальсифицирующим результаты экспертизы».
 
Современные психопатологи, изучив все документальные данные о жизни поэта, сходятся к тому, что Есенин в силу своей импульсивности и вспыльчивости был предрасположен к такому финалу. А к концу жизни у него и вовсе проявлялись явные признаки психопатии и депрессии, вызванной алкоголизмом.
 
К тому же незадолго до смерти Есенин уже пытался покончить собой. Он резал себя ножом, выпрыгивал из окна и бросался под поезд.
 
 
 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Филек-газок

На Рудничной — сорок семь дворов. Самая длинная улица в поселке. Одним концом упирается в шахту-65, другим — в шахту-66. Потому и Рудничная (раньше угольные шахты тоже рудниками называли).

Жил на этой улице Филька Лях. Но о том, что он Филька Лях, знали, наверное, только домком да паспортный стол, для остальных был он — Филёк-Газок. Маленький, жилистый. Глаза черные как уголь, а голова — белая как снег. Что у кого ни случится, с кем какая оказия ни приключится, тому один совет: «Иди к Газку». Потому как знали — выручит: рублем ли, краюхой, гвоздем, лекарством, просто словом добрым.

На Рудничной, считай, все шахтеры: забойщики, крепильщики, лесогоны, стволовые… Но Г азок уголь не долбит, на лес­ном складе стойками — теми, что на крепь в шахту идут — ворочает. Потому от Газка всегда лесом пахнет — сосновым или березовым… Никто Фильха-Газка не попрекает, что в шахту не пошел, хотя рук сильных и там в обрез. Понимают люди, потому как помнят…

Пришли на рудник немцы — шахты все водой залиты, заброшены, а значит, загазованы. Поймали гады Фильку — мал тогда он был, одиннадцатый шел пареньку,— привязали к веревке и в ствол 65-й спустили. Забился малец, задергался. Филькой, сволочи, глубину газов замеряли… На следующий день потащили фашисты паренька к стволу 66-й. И то же самое, что и на 65-й, затеяли… Уходит веревка все глубже и глубже, а дерганий никаких. «Вас ист дас?!» — пялят свои зеньки на веревку и ствол фрицы, а она ползет себе вниз и ползет. Фашисты забеспокоились. Не о Филь- ке, конечно. Дернули раз, другой — все как есть натурально: навесу их «газомер». «Нах обен!» — кричит очкастый офицер остолбеневшим солдатам,— наверх, значит, приказывает. Потащили наверх, аж упрели.

Ба-а!.. Вместо Фйльки к носам их смердячим громадная глыба породы выперла. Тут офицер как начал орать и махать руками, что не приведи господи! Выхватил из кобуры пистолет — и давай в ствол наобум палить, а солдатня — из автоматов. Троек, грохот да глухие всплески воды застойной. А потом, поостыв, фонариками вниз светили, обшаривали все выбоины да выступы в стволе. Как в воду ту самую канул малец. Пропал. А куда? Ведь отыскал же, бестия, глыбу. И себя отвязал, и глыбу ловко пристроил. Где, как, когда? Совсем ошалели фашисты, овчарку к стволу привели. А та — что? Повертелась, похлопотала у ствола, оку льнул а раз-другой — и все дела. Но не был бы немец немцем, ежели б дела до конца не доводил. Привезли щупловатого белолицего солдатика, натянули на его лисью физиономию противогаз, всучили карманный фонарик, на шею автомат нацепили. Обвязали дошлого веревкой той самой и потихоньку-помаленьку стали в ствол спускать. И опять — ровно скользит вниз веревка, слегка покачивается, пружинясь. Все глубже, глубже уходит. И вдруг — бултых! Только эхо оттуда. И веревка легкая такая, вялая. Остолбенели фрицы, вроде как опешили. Офицер очкастый только зубами заскрежетал. Вытащили веревку, а конец ее, точно из-под резака острого вышел. Ясное дело: обрез. Что тут сталось с фашистами, описать невозможно… Одно облегчение вроде нашли: промеж солдат выяснилось, что Ганс — то есть солдатик тот бледнолицый — плавать не обучен был. Тогда прикатили лебедку и уже на стальном тросу опустили в ствол двух фрицев покрепче. Долгонько те возились в стволе, наконец подали знак — тащить их обратно. Вылезли, как дьяволы, черные и мокрые, а результатов никаких. «Дункель. Вассер… Хёле…» — шепчут. Темно, вода, словом, ад сущий,— по-ихнему.

Три дня и три ночи отсиживался Филька Лях в сыром и мрачном закутке своем, на верхней выработке, а на четвертую ночь через старый заброшенный шурф, пробитый еще задолго до войны, вылез далеко в степи наверх и низинами да оврагами до своих добрался. Спустили его фашисты под землю черного, как сам уголек донецкий, а вышел он оттуда белый, как метель в степи.

От той поры стал Филька Лях Фильком-Газком. Все сорок семь дворов на Рудничной таким и знают его.

Анатолий КРАВЧЕНКО
Из рассказов поселкового жителя

Источник

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Нестор Махно в амплуа лирического героя

Нестор Иванович Махно немало воевал на территории бывшей Украины и на Донбассе. Но запомнился он не только как политик, анархист и революционер, но и как лирический герой и даже поэт.

Нестор Иванович не был красавцем — пишет Андрей Кривцун. Невысок, узкоплеч, «с каким-то плоским, немножко обезьяньим лицом» (характеристика одного из современников). И всё же сердечные битвы Махно были не менее драматичны, чем его сражения в степях Украины.

Вскоре после возвращения из Бутырки он женился на землячке Анастасии Васецкой, с которой познакомился накануне своего ареста. Они писали друг друга письма, Настя называла Нестора «солнышком». Когда поженились, варила любимому борщ на петушином мясе (как врач советовал), родила сына, который, впрочем, умер во младенчестве. Пару разлучила гражданская война. Во время наступления австро-немецких оккупантов и войск Центральной Рады Настя эвакуировалась в Саратов. Там до неё дошёл слух, что Нестор погиб. Она вновь вышла замуж. Свидеться им уже не судилось.

Потом у атамана был бурный роман с Марусей Никифоровой, женой польского анархиста Бжостека. Как и Махно, она получила 20 лет каторги за убийство урядника, но бежала из тюрьмы, сумела эмигрировать в Париж, вернулась после революции, чтобы сгинуть в пламени гражданской войны.

— Эту рыжеволосую красотку, которая любила ходить в кожаной куртке и с нагайкой, Нестор считал соратницей по борьбе, восхищался её преданностью идее анархии. Именно от Маруси он услышал слова, которых жаждал, но которых ему не говорила Настя: «Ты не такой, как все мы. На тебе печать Бога!» — уверял режиссёр Владимир Савельев, дядя которого был махновцем. — По приказу Троцкого Марусю вместе с её законным мужем повесили в Таганроге — в поле, на столбе. Похоронив их, Нестор поставил крест над могилой. Но мстить за бывших соратников не стал…

Наибольшую известность снискала последняя жена атамана — Агафья Андреевна Кузьменко, которая взяла после свадьбы с Махно имя Галина. Эта учительница — «красивая брюнетка, с очаровательными тёмными глазами и свежим, хоть и смуглым цветом лица» — ходила с мужем в атаки, строчила из пулемёта, перевязывала раны, казнила и миловала проштрафившихся бойцов его армии. «Матушка Галина» — величали её махновцы. И любили, как и батьку — «до безтями».

Вместе с Нестором Галина сполна хлебнула «прелести» эмиграции: тифозные вшивые бараки в румынском лагере для беженцев; польские застенки, где Кузьменко родила единственного ребёнка — дочь Елену; неприветливый Париж.

— Ради того, чтобы поддержать угасающие силы атамана, она вынуждена была работать без отдыха, — уверяет Савельев. — Галина была прачкой, чернорабочей в швейной мастерской… Сама перебивалась с хлеба на воду, чтобы покупать лекарства тяжело больному мужу.

Превращение дерзкого вожака в тихого домоседа, который занимался плетением тапочек из разноцветных веревок, был киномехаником, писал книги, убило любовь Галины. В 1927-м она развелась с Нестором, но поддерживала с ним дружеские отношения вплоть до смерти Махно в июле 1934 года. Батька, которого не взяли ни белая, ни красная пуля, сгинул в 45 лет от костного туберкулёза. Тело было кремировано, а урна с прахом замурована в стене колумбария кладбища Пер-Лашез, в ячейке под номером 6685. На последнем приюте атамана выбит неверный год рождения — 1889-й. Но почему-то никто этого до сих пор не исправил.

Галину с дочерью ждали принудительные работы в Германии, репрессии в СССР. Последняя жена атамана пережила его на 44 года и умерла в Казахстане, где отбывала ссылку.

Стихи Махно сильно напоминают лихие песни анархической вольницы и степного разгона, в общем, всего, что он так любил в этой жизни.

КОНИ ВЕРСТЫ РВУТ НАМЕТОМ…

Кони версты рвут наметом,
Нам свобода дорога,
Через прорезь пулемета
Я ищу в пыли врага.

Застрочу огнем кинжальным,
Как поближе подпущу.
Ничего в бою не жаль мне,
Ни о чем я не грущу.

Только радуюсь убойной
Силе моего дружка.
Видеть я могу спокойно
Только мертвого врага.

У меня одна забота,
Нет важней ее забот…
Кони версты рвут наметом,
Косит белых пулемет.

ОТВЕТ БОЛЬШЕВИКУ ДЫБЕНКО

Большевику не веря,
Кричали все в одно:
«Не ври как сивый мерин,
Мы все идем к Махно!»

ПРОКЛИНАЙТЕ МЕНЯ, ПРОКЛИНАЙТЕ…
Песня

Проклинайте меня, проклинайте,
Если я вам хоть слово солгал,
Вспоминайте меня, вспоминайте,
Я за правду, за вас воевал.

За тебя, угнетенное братство,
За обманутый властью народ.
Ненавидел я чванство и барство,
Был со мной заодно пулемет.

И тачанка, летящая пулей,
Сабли блеск ошалелый подвысь.
Почему ж от меня отвернулись
Вы, кому я отдал свою жизнь?

В моей песни не слова упрека,
Я не смею народ упрекать.
От чего же мне так одиноко,
Не могу рассказать и понять.

Вы простите меня, кто в атаку
Шел со мною и пулей сражен,
Мне б о вас полагалось заплакать,
Но я вижу глаза ваших жен.

Вот они вас отвоют, отплачут
И лампады не станут гасить…
Ну, а батько не может иначе,
Он умеет не плакать, а мстить.

Вспоминайте меня, вспоминайте,
Я за правду, за вас воевал…

1921

Я В БОЙ БРОСАЛСЯ С ГОЛОВОЙ…

Я в бой бросался с головой,
Пощады не прося у смерти,
И не виновен, что живой
Остался в этой круговерти.

Мы проливали кровь и пот,
С народом откровенны были.
Нас победили. Только вот
Идею нашу не убили.

Пускай схоронят нас сейчас,
Но наша Суть не канет в Лету,
Она воспрянет в нужный час
И победит. Я верю в это!

1921

Источник

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Дидактическое-хтоническое повествование о жадном шахтёре и шахтном духе

Один сезонный рабочий отработал осень и зиму на рудниках, заработал деньжат и вернулся к себе домой, в село Айдарское. Обрадовал семью свою, что жив остался, детишкам гостинцы раздал. В первый же торговый день сходили с женою на базар и купили себе корову Зорьку. По весне и хату новую саманную поставили. Огородик свой вспахали, выращивать стали все, что первоочередное для жизни, для прокорма требуется. Жить бы да радоваться. Но как-то летом набрела на их подворье старая побирушка, настоящая химера черная.

– Подайте, Христа ради, немощному человеку, что можете, – запричитала.

Не понравилось хозяевам что-то в этой старухе, подали ей только небольшую краюху хлеба и выпроводили со двора. Старуха разозлилась на это, уходя, как настоящая вещунья, предсказание оставила:

– Будешь ты, человече, жить да бока пролеживать, куркуль несчастный! Будут тебе сны вещие, как ты их поймешь, так и сложится жизнь твоя. Или как сыр в масле кататься будешь, или же опохмелка тебе будет горькая.

С этой же ночи пошли человеку сны необычные. Не иначе, как старуха-побирушка покой взбаламутила.

Видится ему, во-первых, что снова на шахту на заработки он пришел. Углекопских дружков своих прошлогодних встретил, веселятся, встрече радуются, горькую водку пьют.

В другую ночь обнаружил себя в забое, уголек обушком скалывающим. Работа – сплошное удовольствие, нет ни боли, ни усталости.

В третью ночь привиделся мужику какой-то старикашка ужасный, черный да неопрятный. Присмотрелся, а это крепильщик Шубин, шахтным лешим преобразившийся. Упрекать старик стал, не гоже, мол, с рудника уходить, дружков закадычных не уважать, радости общие забывать.

Попробовал мужик отговориться от Шубина:

– Тяжело мне в твоих кладовых, в забоях шахтных. Рукам неподъемно, плечам непомерно, ноги ноют, голова кружится.

Шубин смягчился, простил мужика, помиловал и пообещал, что одарит он холопа своего по-царски. Но только при встрече в забое, куда надо бы вернуться.

Утром мужик проснулся, очнулся и стал в дорогу на рудники собираться. Дети притихли, жена запричитала:

– Не покидай нас, батюшка, запасы у нас есть, зиму хорошо перезимуем.

– Не скулите, – сказал, – к весне, к посевной, вернусь.

И в этот же день ушел в Шубинку. Добравшись до шахты, оформился на работу забойщиком и сразу в глубину спустился. С охоткой взялся за работу, обушком замахнулся уголек срубить, вдруг кто-то за руку его придержал. Присмотрелся – а это Шубин ужасный.

– Постой-ка, молодец ты, что воротился, будет мне с кем про жизнь гутарить. За это я тебе помогать стану, выработка твоя будет поболе, чем у других. И стараться не надо, можешь так себе, шаляй-валяй, поворачиваться, даже вздремнуть-поспать можешь. Только никому не говори ничего, помалкивай.

Так и пошло с этого дня – мужик ни шатко ни валко в забое ворочался, уголек сам по себе на-гора шел, крепь ровнехонькая со стойками и затяжками выстраивалась, полоска за полоской – уступ снят. Горный мастер, а за ним и десятник диву даются, только молча выработку замеряют. Завершился один день, второй, а когда получка подошла, так мужик во много раз больше, чем остальные, получил. «Если дело так пойдет, то с такими заработками я и сам хозяином стану, шахту свою открою», – стал думать.

Так и пошло – ни пить, ни гулять мужик себе не позволяет, от дружков откололся, знай только в забое уступ за уступом, лаву за лавой чешет-рубит. Получку получит и у себя в каморке в потаенное место прячет. Гордый ходит, хорохорится, ни на кого не глядит. Только с Шубиным время от времени в забое про жизнь удачливую общается. Попервах благодарил Шубина, а потом забываться стал, возгордился за себя, какой он рукастый да сметливый. Даже Шубин стал удивляться его переменам:

– Изменился ты, не надо бы так. Норовом потише будь, с товарищами помирись. Может, кто бедствует, копейкой помог бы. Деньги-то у тебя дармовые, мною поспособствованные.

– Будя учить-то меня, чертяка! – со злобой ответил мужик.

– Ну-ну! – расстроено вздохнул Шубин и тенью исчез в темноте, во владениях своих.

Вскоре подходит к мужику один из товарищей его, который на дальнем, очень сложном, забое рубит. Приболел он малость, выработка упала, домой в семью уже какую неделю передать нечего.

– Позычь, будь другом, два целковых, семье передачу надо сделать. Через недельку-другую отудоблю, выработка улучшится, я тебе возверну.

Разозлился мужик, незачем ему делиться с кем-то, не будет он таким простодушным:

– Бог позычит, отойди от меня!

После этого разговора собрался мужик на смену, спустился в забой, обушок в руки взял. Ударил им по пласту угольному, а он не крошится, как железный стоит, только искры посыпались. Как ни старался – не ломится уголь. Позвал в отчаянии Шубина, беду свою показывает.

– Это твоих рук дело! За что же ты со мной так?

– У товарищей своих спроси, в чем здесь дело, – ответил Шубин и исчез бесследно.

Смотрит мужик на товарищей, а у них дело ладно идет, никаких проблем нет.

Товарищи заметили его смятение, стали смеяться. Выскочил он на поверхность, даже без расчета домой засобирался. Оделся, сунул руку в потаенное место, чтобы деньги в карман переложить, а там вместо денег – опилки какие-то трухлявые. От неожиданности и от удивления оторопел мужик, чуть кондрашка его не хватила. Слава богу, что на самом дне нащупал немножко настоящих денег, не шубинских.

Поделом ему, гонористому такому. Не надо лодырничать да на дармовую деньгу зариться. Не надо товарищей гнобить и в беду затаптывать.

М. Лебедь. 

  Источник

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Борьба с изгоями: Изяславичи-Полоцкие

Татьяна Волоконская

Судьба полоцкой ветви Рюриковичей представляет собой вереницу головокружительных кульбитов, которые в летописях освещаются не то чтобы охотно – и уж точно противоречиво. Изяслава Владимировича летописцы аттестуют как человека умного, кроткого и склонного более к книжному делу, нежели к военным распрям. Вроде бы такой характер достаточно убедительно объясняет, почему «сосланный» в Полоцк Изяслав так спокойно мирился со своим изгнанием и не предпринимал никаких попыток реабилитироваться. Более внимательный взгляд на ситуацию, однако, демонстрирует, что и со ссылкой-то этой всё было не так однозначно.

Во-первых, Изяслав отнюдь не заперт в стенах Полоцка, ни даже в пределах полоцкого удела. Найденная в Новгороде печать, атрибутируемая этому сыну Владимира, свидетельствует, например, что полоцкий князь то ли появлялся лично в новгородской земле, то ли, по крайней мере, имел с ней тесные политические либо семейные сношения. Если вспомнить, что по праву старшинства именно Изяслав должен был получить новгородский стол после смерти Вышеслава, но был (якобы по причине непреходящего отцовского гнева) этого стола лишён, начинаешь несколько сомневаться в непримиримости Владимира, коль скоро он допускает сына туда, откуда официально его изгнал. Во-вторых, не забывает киевский князь старшего сына и при составлении завещания. Сам Изяслав уходит из жизни прежде отца – в 1001 году, а ещё через два года умирает его старший сын Всеслав, так что в завещании Владимира фигурирует младший – Брячислав, получающий вдобавок к полоцкому уделу город Луцк. Это, помимо всего прочего, ещё и несомненное нарушение лествичного порядка наследования власти, согласно которому после смерти Изяслава полоцкая земля должна была достаться кому-то из его младших братьев, а никак не напрямую сыновьям. Кажется, вполне очевидно, что великий князь, несмотря на официальные заявления (если они вообще были), совсем не торопится вычёркивать полоцкую ветвь из списка своих наследников.

Read more

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники