Tag Archive for стихи

Новая жизнь

Елена Заславская

Как ведать, может быть, и есть в природе звуки,
Благоухания, цветы и голоса –
Предвестники для нас последнего часа́
И усладители последней нашей муки, –
И ими-то Судеб посланник роковой,
Когда сынов Земли из жизни вызывает,
Как тканью легкою, свой образ прикрывает…
Да утаит от них приход ужасный свой!..
Федор Тютчев

В Камброде зацветают вишни!
Что ж мы дожили до весны!
Мне виделись дурные сны,
Что ты оставил нас, Всевышний,
Что между мною и тобой
Дистанция, чуть больше метра.
Пьета, не ведая Завета,
Прикрыла маской скорбный лик свой.
И мы без света и любви
Как на асфальте ихтиандры
Хватаем ртами воздух жадно
Уже без стонов и молитв…
Есть неземная красота
Весны под белым покрывалом.
Так что же это – белый саван
Или венчальная фата?
Закончатся дурные сны
И будет новый день господень?
Из косточки росток восходит.
Цветут луганские сады!

2020

Н. Макеева. «Возвращение Крыма»

Я не знаю, в какой мы области
Бесконечность зелёного цвета
На предельной несёмся скорости
М4, прости нам это.

Всё живое, а мы – холодные
С места брошенный взгляд мой каменный
Разбивает поля дородные
И деревьев стволы хрустальные

После нас – листопад и изморозь
Пятна чёрные в поле стынут
Псы голодные рвутся с привязи
Край заброшен и дом покинут

Эта трасса видала многих
Мы ведь тоже на ней проездом
Завтра раны залечит поле
И посадки проснутся лесом.

2017 год

 

 

У края

Елена Заславская

Какие сны? Какие снятся сны
Тебе, мой город, медленно и верно
Сползающий в распахнутую бездну войны?
Здесь на границе мира и инферно
Мы все обречены.

А может быть нам нечего терять
И потому мы искренне беспечны?
Здесь сразу за крылечком — вечность,
Но точки зрения ее нам не понять.

А может быть, мы стражи этих мест?
И чтобы не росла воронка ада
Как часовые мы застыли здесь?
А может быть, мы вечные номады?

Скитальцы, воины, мы сыновья степей,
Апологеты ветра и раздолья.
Всегда в пути. И этот путь к себе.
И потому нигде нам нет покоя.

2019

Анненский-переводчик

Нина Ищенко

В рамках подготовки к заседанию литературного клуба Академии читаю Анненского. Ода Горация, восьмая во второй книге, перевод Анненского:

Когда б измена красу губила,
Моя Барина, когда бы трогать
То зубы тушью она любила,
‎То гладкий ноготь,

Тебе б я верил, но ты божбою
Коварной, дева, неуязвима,
Лишь ярче блещешь, и за тобою
‎Хвостом пол-Рима.

Недаром клятвой ты поносила
Родимой пепел, и хор безгласный
Светил, и вышних, над кем невластна
‎Аида сила…

Расцвел улыбкой Киприды пламень
И нимф наивность, и уж не хмуро
Глядит на алый точильный камень
‎Лицо Амура.

Тебе, Барина, рабов мы ро́стим,
Но не редеет и старых стая,
Себя лишь тешат, пред новым гостем
‎Мораль читая.

То мать за сына, то дед за траты
Клянут Барину, а девам сна нет,
Что их утеху на ароматы
‎Барины манит…

Искренне недоумеваю, о чем это. Тушь для зубов, стая рабов, точильный камень Амура, дед с тратами — что всё это значит? Вот что:
Перевод Ф. Петровского:
Read more

Юрий Смирнов — Снаряды

Лейтенант Александр Чурин,
Командир артиллерийского взвода,
В пятнадцать тридцать семь
Девятнадцатого июля
Тысяча девятсот сорок второго года
Вспомнил о боге.
И попросил у него ящик снарядов
К единственной оставшейся у него
Сорокапятимиллиметровке
Бог вступил в дискуссию с лейтенантом,
Припомнил ему выступления на политзанятиях,
Насмешки над бабушкой Фросей,
Отказал в чуде,
Назвал аспидом краснопузым и бросил.
Тогда комсомолец Александр Чурин,
Ровно в пятнадцать сорок две,
Обратился к дьяволу с предложением
Обменять душу на ящик снарядов.
Дьявол в этот момент развлекался стрелком
В одном из трех танков,
Ползущих к чуринской пушке,
И, по понятным причинам,
Апеллируя к фэйр плэй и законам войны,
Отказал.
Впрочем, обещал в недалеком будущем
Похлопотать о Чурине у себя на работе.
Отступать было смешно и некуда.
Лейтенант приказал приготовить гранаты,
Но в этот момент в расположении взвода
Материализовался архангел.
С ящиком снарядов под мышкой.
Да еще починил вместе с рыжим Гришкой
Вторую пушку.
Помогал наводить.
Били, как перепелов над стерней.
Лейтенант утерся черной пятерней.
Спасибо, Боже — молился Чурин,
Что услышал меня,
Что простил идиота…
Подошло подкрепленье – стрелковая рота.
Архангел зашивал старшине живот,
Едва сдерживая рвоту.
Таращила глаза пыльная пехота.
Кто-то крестился,
Кто-то плевался, глазам не веря,
А седой ефрейтор смеялся,
И повторял –
Ну, дают! Ну, бля, артиллерия!

Елена Заславская. Дисгармония вечера.

Шарль Бодлер — великий мастер формы, чеканщик, ювелир, скульптор стиха. В строгую форму своих поэзий он заключил порывы своей необузданной больной души, пламень сердца, откровения ума. Одно из прекраснейших созданий мастера — «Гармония вечера», написанное в жанре пантуна. И вот в одно освященное музами мгновение я обратил внимание Елены Заславской на этот шедевр и спросил: «А вы могли бы?». Результатом поэтического состязания между классикой и современностью стал этот апокалиптический пантун.

Дисгармония вечера. Оммаж Бодлеру

Посвящаю В. Я. Карбаню

Вот час, когда на горизонте дальнем
Как дивные цветы взошли огни мортир,
Возжег садовник их – незримый командир:
Ударный резкий марш, дымы и громыханье!

Как дивные цветы взошли огни мортир;
Дрожит земная твердь, как сердце в миг признанья;
Ударный резкий марш, дымы и громыханье!
Закатных туч кровав изорванный мундир.

Дрожит земная твердь, как сердце в миг признанья;
Ужасна смерть и мир в миг превращенный в тир!
Закатных туч кровав изорванный мундир.
И солнца диск исчез – прямое попаданье…

Ужасна смерть и мир в миг превращенный в тир!
Смешались сон и явь, болят воспоминанья!
И солнца диск исчез – прямое попаданье… 
Ты в памяти моей разносишься как взрыв!

На родине Мастера.

Девушка-снайпер

Ольга Бодрухина

Девушка-снайпер, такая милая

Сосредоточенная на новом смысле жизни.

Никто уже не смотрит на нее, как на слабую,

Пришло более прогрессивное время:

Теперь полное равенство

У женщин на смерть одинаковое с мужчинами право.

Мне не надо светлого будущего

Ольга Бодрухина

Мне не надо светлого будущего

Я хочу, чтобы тупо, как раньше

Я — герой эпичного шутера

Только теперь – все по-настоящему.

Я врагов отличаю по спинам

Ведь на лица они, как и мы —

Прыгает стрелка курсора-прицела

Страхом намагниченная

И почти уже нереально

Дотянуть до начала зимы.

Аптечка, водка, героин

(Он у нас за полевого психолога)

Конечно, это не как в фильмах

Совсем непатриотично

«Зато стерильно и практично», —

Правду сказал командир.

В бой в своем уме не ходят…

Накануне приснилось —  наши праправнуки

Города-могилы находят.

А я мечусь по всей матрице

В поисках кнопки Exit

И это – не моя миссия

Операция «Луганский гамбит».

В каждом стихе — великий путь души, распахнутой для бездны…

Дмитрий Муза, доктор философских наук, профессор, член-корреспондент Крымской Академии наук, сопредседатель Изборского клуба Новороссии

Несколько слов о поэтике В.Ю. Даренского (первая рецензия на поэтический сборник «Притяжение неба«)

Типологические характеристики поэтического творчества – дело всегда условное и неоднозначное. Но в нашем конкретном случае несомненно то, что талантливый русский поэт из Луганска – Виталий Юрьевич Даренский – поэт философического слога, такта и вкуса. В большой мере наследник тютчевско-фетовской традиции стихосложения, помноженного на подчеркнуто личностное отношение к слову, а значит и бытию. Последнее очень важно именно сейчас для судьбы России, которая «сосредотачивается».

         И тут характерный бытийно-логосный, причастно-ответственный и пасхально-узнаваемый пафос:

И нам дано хранить в безумном мире

Святое знанье о бытии Ином.

Ему причастные – и в разуме, и в лире

Мы радость вечную вещаем и поем!

 

Однако сама поэтика Даренского, которую также можно артикулировать как литургическую, имеет несколько важных бытийных истоков. Помимо библейских и эстетико-символических, выражаемых в строке: «Мы чуем неземное Слово – / О нем тоскует каждый стих, / Его душа любить готова…», в его поэтике присутствуют темы «Родины», «Руси», «России» («И ум уносит вдохновенье / В тот мир, где Родина моя…»), «Истории» («История – не бездна лет, а сопричастие живое: / И светит негасимый свет / Оттуда в наше время злое…»), равно как и «малой родины»: «Стаханов – Краснодон».

В свое время И.А. Ильин, размышляя о тайне поэтического (и вообще – художественного творчества), вывел следующую формулу «закона художественности»: «Не поэт навязывает свой талант эстетическому Предмету, а Предмет диктует таланту необходимый Ему художественный акт: то трезвый, то фантастический, то бессмысленный, то умственный, то волевой, то расслабленно-безвольный, то холодный, то огненный, то чувственно-внешний, то нечувственно-внутренний…».

         Принимая это во внимание, хочу обратить внимание читателя на тот поэтический ряд, с которым по сути, отождествляет себя В.Ю. Даренский. Это поэты «живой Руси»: Пушкин, Бунин, Вертинский, Твардовский, Рубцов… У них и был тот нечувственно-внутренний восторг о русской (советской) истории, русском человеке и его идеалах.

         Отсюда проистекает еще несколько важных тематических линий – «ХХ век» с его «умиранием народа окаянного»; «песни скорби», как поэтическая рефлексия катастрофы распада СССР; «Украина» в виде «всеми проданной страны»; и конечно же вера в воскресение России, которая есть «семя кротких» (!). В последнем поэт не только уверен, но и сам призывно обращен к читателю, через отождествление с названной плеядой:

И так продлится до конца

Печальных дней земного мира.

Да укрепит наши сердца

Русских певцов святая лира!

         И последнее. В поэтическом бытии В.Ю. Даренского присутствует основная доминанта – Любовь! В этой связи хочу подчеркнуть, что не так давно В.Н. Крупин высказал следующую мысль: «В непрекращающейся схватке Христа с Велиаром, света с тьмой, православные писатели – воины. Их оружие – слово. Но это главное оружие современности. А слово, обеспеченное золотом любви, обязательно победит». Думается, что предлагаемый читателю сборник поэтических откровений талантливого луганского поэта, мыслителя и борца за Русский Мір – Виталия Юрьевича Даренского и является ярким опытом всепобеждающей Любви! Бездны Любви!

2017

Ольга Старушко — Камнетёс завидует гончару

Камнетёс завидует гончару:
мой резец по мрамору твёрже рук,
слабых рук, которыми месят глину.
Что же нем и холоден мрамор тот,
что граню я истово, а поёт
тёплым голосом свисток соловьиный?
Жажду я гармонии на века.
Мрамор отшлифовывает рука:
чтобы ни погрешности, ни щербинки.
А у него в руках — прах. Комки.
У него — безделицы, черепки,
что едва домой донесёшь от рынка.
Камень устоит. Всех переживёт.
И граню его я за годом год
яростнее, чтобы стал совершенней.
И твержу себе: не напрасен труд.
Пусть не вдруг, не сразу — когда умру,
кто-нибудь уменье моё оценит.
Вспомнит, как я правил свои резцы,
мерял плиты, чтоб вознеслись дворцы,
чтобы храмы высились горделиво.
Только дразнит звук на чужих устах,
этот свист насмешливый: к праху прах,
всё одно когда-нибудь станем глиной.
От неё тепло домовой печи,
из неё и кровля, и кирпичи,
и свистулька, сделанная с любовью.
Глина оттого льнёт к простым рукам,
что сулит бессмертие простакам.
Мрамор окончателен. Он — надгробье.
Даже если тесанную плиту
водрузят на должную высоту,
то пропорций, строгости и симметрии
не оценит ветер, набравший в рот
праха: посвистит, да и занесёт
глиной труд того, кто боялся смерти.
…А гончар выходит на солнцепёк.
Гладят руки глину, берут в комок:
и готова, точно живая, птаха.
И в неё достаточно подышать,
и она поёт, как поёт душа,
что сильнее зависти или страха.